Генка уехал в августе. Сел в попутную «газель» на развилке за Кашиным, хлопнул дверью и не обернулся. Одна сумка, спортивная, синяя, с белой полосой. В ней раньше лежали инструменты.
Люба стояла у калитки. Катька рядом, за подол держалась. Пять лет. Пыль от колёс поднялась до самых яблонь и долго не садилась.
В сенях она нашла горсть гвоздей. Высыпались из бокового кармана сумки, пока он её застёгивал. Собрала в стеклянную банку. Банка простояла на полке до марта. В марте Люба достала молоток и вколотила каждый гвоздь сама. Двенадцать штук. Полку в чулане прибила, доску на крыльце подогнала, петлю на калитке закрепила. Ту самую калитку, у которой стояла в августе.
Расписались они в девяносто третьем. Любе было двадцать два, Генке двадцать пять. Дом достался от его матери, Нины Павловны, которая переехала к сестре в Череповец. Крепкий дом, но запущенный: крыша текла, печь дымила, в подполье стояла вода по весне.
На пилораме в Кашине Генка отработал пять лет. Двадцать километров в одну сторону, зимой по часу в автобусе, если автобус ходил. Платили мало. С девяносто пятого стали платить ещё меньше. С девяносто седьмого перестали совсем.
Люба держала огород, десяток кур и козу Маньку. Козу доила с шестнадцати лет, ещё у матери в Высоком. Руки помнили, сколько молока утром, сколько вечером. По молоку она знала, здорова скотина или нет.
К городской он ушёл не вдруг. Светлана работала бухгалтером на той же пилораме. Приезжала из Вологды, снимала комнату у Карповых. Люба видела её один раз, на майские, когда возила Катьку в поликлинику. Женщина как женщина. Крашеные волосы, короткая куртка, каблуки по грязи.
Задерживаться Генка стал с мая. К июлю перестал приезжать на выходные. Люба не спрашивала. Тётка Зина с соседнего двора спросила за неё.
– Генка-то, говорят, в Кашине остаётся.
– Работы много, – Люба ответила и повесила бельё.
– Люб, какая работа. Там же...
– Знаю.
Бельё сохло до вечера. Люба не снимала его, пока не стемнело. Стояла у верёвки и трогала Катькину рубашку. Давно высохла. Всё равно не снимала.
Объяснился он через неделю. Приехал утром, трезвый. Это было хуже, чем если бы пьяный. Пьяного можно не слушать.
– Я уезжаю. К Светлане. В Вологду.
Люба чистила картошку. Нож продолжал двигаться. Очистки падали в ведро.
– Катьке буду помогать. Деньгами.
Нож остановился.
– Буду, – повторил он.
Люба положила картофелину на стол. Обтёрла руки о фартук.
– Когда?
– Сегодня. Попутка в одиннадцать.
Она посмотрела на часы над дверью. Половина десятого.
– Полтора часа.
Не кричала. Доварила картошку, накормила Катьку, вывела козу на привязь. Генка сидел на крыльце и курил. Три сигареты подряд, одну от другой.
В одиннадцать он встал, взял сумку и пошёл к развилке. У калитки обернулся.
– Люб.
Она стояла с дочкой у крыльца.
– Я потом приеду. Заберу зимние вещи.
За зимними вещами он не приехал. Люба сложила их в мешок и убрала на чердак. Два свитера, ватные штаны, валенки. Валенки подшитые, она сама подшивала прошлым ноябрём. Мешок пролежал на чердаке семь лет.
Первую зиму
Она запомнила по рукам. К ноябрю костяшки потрескались и не заживали до апреля. Дрова Генка обычно колол сам, с запасом на весь сезон. В тот год колоть было некому.
Тётка Зина присылала внука Лёшку, четырнадцати лет. Лёшка колол криво, топор уводило, но колол. Люба таскала поленья в сени и укладывала у стены. Спина болела так, что ночами не могла повернуться на бок. Ложилась на живот, Катька забиралась рядом, клала ладонь маме на поясницу. Маленькая горячая ладонь.
Козу зарезали в декабре. Не от голода. Манька заболела, ветеринар в Кашине сказал: мастит, лечить дороже, чем новую купить. Люба зарезала сама. Раньше думала, что не сможет. Смогла. Вечером сидела в сенях на перевёрнутом ведре и смотрела на свои руки. Не узнавала.
Деньги от Генки не пришли ни разу.
Люба пошла в сельсовет. В районную администрацию. На почту. Договорилась разносить пенсии по дальним дворам. Платили копейки, но регулярно. Ходила пешком, в резиновых сапогах, по три адреса в день. Некоторые старики не открывали сразу. Стучала, ждала. По десять минут стояла на чужом крыльце и слушала, как за дверью шаркают тапки.
Весной девяносто девятого она купила двух коз у Петровны из Высокого. Молоко стала продавать. Тётке Зине, Карповым, а к лету повезла в Кашин, на рынок. Пять литров в пластиковых бутылках, раз в неделю.
Катька пошла в первый класс. Школа в Кашине, автобус в семь утра. Люба поднималась в пять. Доила коз, топила печь, варила кашу, одевала дочку и вела к остановке. Двадцать минут пешком. Зимой по темноте, с фонариком. Батарейки садились быстро, стоили дорого. Она научилась ходить без фонарика. Дорогу знала наощупь: тут колея, тут яма, тут поворот у берёзы.
Подвигом она это не считала. Не считала вообще ничем. Делала следующее дело. Потом ещё одно.
Ко второму году починила крышу. Лёшка помогал, и ещё Толя Баринов из Высокого. Люба кормила обоих обедом, больше платить было нечем. Толя денег не просил. Приходил, лез наверх, делал. Тётка Зина наблюдала через забор и молчала. Молчала так, что Люба не выдержала:
– Зин, не надо.
– Чего не надо.
– Думать не надо. Он крышу чинит.
Зина поджала губы и ушла к себе.
Толя и правда чинил крышу. Был женат, жена в Высоком, двое детей. Приходил, работал, уходил. Люба наливала ему чай, ставила сахар и хлеб на стол. Разговаривали мало. О досках, о шифере, о том, что гвозди подорожали. Нормальные разговоры.
На третий год козы давали столько молока, что Люба начала делать творог. Возила в Кашин по четвергам и субботам. На рынке появилось постоянное место: второй ряд, у стены. Продавщица с соседнего прилавка, Нина, спросила:
– Мужик-то где?
– Нету, – ответила Люба.
Больше Нина не спрашивала. На рынке вообще мало кто спрашивал. Видели руки, видели товар. Этого хватало.
На четвёртый год
Люба поставила новый забор. Старый сгнил, держался на проволоке и на привычке. Доски купила на пилораме, той самой, где когда-то работал Генка. Привезли на тракторе Баринова.
Ставила забор сама. Катька, девять лет, держала доски. Люба вбивала. Стук молотка разносился по всей улице до самого вечера. Тётка Зина вышла на крыльцо, посмотрела, покачала головой. Но уже не от жалости. От чего-то другого.
Менялась Люба не вдруг, не разом. Руки стали жёсткими, пальцы загрубели от работы. Спина выпрямилась. Она перестала отводить глаза, когда торговалась с мужиками на рынке. Смотрела прямо, говорила коротко. Молоко у неё брали без торга. Не из жалости. Молоко было хорошее.
Огород она расширила втрое. Картошка, морковь, свёкла, лук. Капусту квасила в трёх бочках. Одну бочку продавала целиком, к Новому году, семье из Вологды, которая приезжала к родственникам. Они возвращались каждый декабрь. Люба знала: приедут. Бочка ждала.
Пятый год был самый тихий. Ничего не сломалось, не протекло, не заболело. Козы давали молоко, куры неслись, Катька училась на четвёрки. Люба впервые за все эти годы села вечером на крыльцо без дела. Не ждала, не считала, не планировала. Сидела и смотрела, как темнеет над яблонями.
Яблони она посадила во второй год. Три штуки. Антоновку и две белых наливных. К пятому году они дали первые плоды. Мелкие, кислые, кривые. Люба собрала каждое яблоко.
Про Генку не думала. Где-то на самом дне, может, и думала. Но на поверхности его не было. Доски, молоко, школа, деньги, печь. Всё пространство было занято. Для него просто не осталось места. Не потому что выгнала из головы. Потому что заполнила каждый угол.
Катька спросила летом, когда ей было десять.
– Мам, а папа вернётся?
Люба полола грядку. Руки в земле по запястья.
– Не знаю, Кать.
– А если вернётся?
Она выдернула сорняк, стряхнула землю с корней.
– Тогда посмотрим.
Больше Катька не спрашивала.
О Генке доходило мало. Тётка Зина слышала через третьи руки: устроился в Вологде на стройку, жил у Светланы, пил. Бросил. Снова начал. Люба слушала и кивала. Лицо не менялось.
Один раз, на третий год, пришло письмо. Без обратного адреса, почерк Генкин, размашистый, с наклоном вправо. Люба повертела конверт, положила на полку. Открыла через неделю. Внутри пятьсот рублей и записка на тетрадном листке: «Катьке на школу. Гена.» Хватило на два учебника и стопку тетрадей.
Больше писем не было. Ни денег, ни звонков. Телефон в деревне стоял один, на почте. Генка номер знал.
Шестой год прошёл ровно. Хозяйство работало, Катька росла, дом стоял крепко. В марте Люба перекрыла печную трубу, Баринов помог с кладкой. К лету побелила стены. Дочка, одиннадцать лет, мешала известь в ведре. Белили вместе, перемазались обе, вечером пили чай на крыльце. Люба посмотрела на свой двор: забор ровный, крыша целая, яблони вон какие вымахали. Подумала: вот оно. Нормальная жизнь. Можно и так.
Она это знала давно. С той зимы, когда вбила двенадцать гвоздей.
Седьмой год начался
С того, что Люба купила корову. Не козу. Корову. Бурёнку, трёхлетку, у фермера из Петровского. Денег хватило впритык, до копейки. Катька, двенадцать лет, длинная, серьёзная, с рыжей чёлкой набок, помогала вести корову по дороге. Корова шла спокойно. Катька гладила её по шее и называла Зорькой.
Для коровы Люба перестроила сарай. Баринов пришёл помочь с балками, остальное сделала сама. Сена накосила с запасом, на две зимы вперёд. Утром поднималась в четыре тридцать. Доила, выгоняла, чистила. Руки пахли молоком и сеном. Земля под ногтями не отмывалась до конца. Перестала обращать внимание.
В деревне к ней давно привыкли. Не жалели, не обсуждали. Знали: Люба Воронова. Хозяйство, дочка, молоко, творог. Держится. Мужика нет. Ну и ладно.
Октябрь того года выдался тёплым. Листья на яблонях держались до середины месяца, не облетали. Люба солила капусту, третья бочка, последняя. Катька в школе. Корова в сарае жевала сено, за стеной слышно было, как хрустит. Тихий, обычный день.
В дверь постучали.
Люба вытерла руки о фартук. Тот самый, перешитый дважды за семь лет. Пошла открывать.
На крыльце стоял Генка.
Она не узнала его сразу. Не потому что сильно изменился. Потому что не ждала. Голова не складывала картинку. Мужчина на крыльце, куртка незнакомая, лицо старше лет на десять, хотя прошло семь. Щёки впали, на висках седина. Глаза те же. Руки в карманах.
– Люб.
Голос. Голос она узнала раньше лица.
Он стоял, не переступая порог. Калитка за его спиной была открыта. Новая калитка, на новых петлях, которые Люба прикрутила в прошлом году.
– Можно войти?
Она отступила в сторону. Генка вошёл в сени и остановился. Огляделся. Полка, которую она прибила его гвоздями, стояла ровно. На ней банки с вареньем, рядком, по три. Пол чистый, доски подогнаны плотно. Вешалка из берёзового сука, на четыре крючка.
Он снял куртку. Повесил привычным движением, рука сама нашла крючок. Только крючок был в другом месте. Промахнулся. Куртка упала на пол. Поднял. Повесил заново.
В кухне пахло капустой и укропом. Бочка стояла в углу, придавленная камнем. На столе нож, доска, кочан. Печь топилась. Тепло.
Люба села на табурет. Не предложила ему сесть. Он постоял, потом сел сам. На другой табурет, у стены.
Молчали.
Генка полез за сигаретами. Посмотрел на печь, на чистый пол. Убрал пачку обратно в карман.
– Хорошо тут, – сказал он.
Люба не ответила.
– Корову, слышал, купила.
– Да.
– И забор новый.
– Да.
– Люб.
Она смотрела на него. Спокойно, ровно. Как смотрят на покупателя, который долго выбирает и никак не решится.
– Я вернулся.
Два слова. Он готовил их всю дорогу. Ехал и повторял про себя. Два простых слова, которые должны были всё исправить.
Люба взяла кочан, положила на доску. Нож вошёл в капусту. Хруст.
– Светлана выгнала? – спросила она, не поднимая глаз.
Генка помолчал.
– Мы разошлись.
– Когда?
– В марте.
Люба дорезала четвертину. Капуста легла на доску тонкой ровной стружкой.
– В марте. Полгода назад.
Полгода он жил где-то ещё. Не у Светланы, не здесь. Полгода решался. Или ждал, пока совсем станет некуда.
– Хочу вернуться, – сказал он. – Домой. К тебе. К Катьке.
Нож остановился.
– К Катьке, – повторила Люба.
– Да.
– Сколько ей сейчас?
Генка открыл рот. Закрыл.
– Двенадцать, – выговорил он.
– Правильно, – кивнула Люба. – Двенадцать.
Она дорезала кочан. Сложила капусту в бочку, утрамбовала кулаком. Вытерла руки.
– Генка. Ты помнишь, как я крышу чинила?
Он не помнил. Уехал раньше.
– А как козу резала?
Смотрел на свои ладони.
– А как Катьку в школу водила по темноте, в пять утра, зимой, без фонарика?
Молчал.
– А как забор ставила? Одна, с девятилетней дочкой?
Перечисляла тихо. Без злости, без надрыва. Как перечисляют вещи в списке покупок.
– Я виноват, – сказал Генка.
– Нет.
Он поднял глаза.
– Виноватый предполагает, что от него что-то зависит. От тебя здесь уже ничего не зависит.
Люба встала. Поправила фартук. Движение привычное, рука сама.
– Люб, я другой стал.
– Может быть.
– Работаю. На стройке в Череповце. Деньги есть.
– Хорошо.
– Могу помогать. Со скотиной, с домом. Дрова колоть.
Она посмотрела на его руки. Мягкие. Городские. Мозоли были, но не деревенские. На стройке руки грубеют иначе.
– Дрова я колю сама, – сказала она. – Уже шесть лет. Крышу чинила, забор ставила, козу резала, корову купила. Картошку сажаю, капусту солю, творог на рынок вожу. Катьку кормлю, одеваю, в школу провожаю.
Села обратно на табурет.
– Мне не нужна помощь. Мне нужен был муж. Семь лет назад.
Он просидел на кухне
До вечера. Не потому что Люба позволила. Потому что встать и уйти сразу не хватило сил. Сидел у стены, смотрел, как она работает. Как двигается по кухне: быстро, точно, ни одного лишнего движения. Раньше она была другой. Мягче, тише, медленнее. Спрашивала, куда он положил ключи, хотя сама их и убирала. Теперь каждая вещь в этом доме стояла там, где она решила. И всем было ясно, что решает здесь один человек.
Катька пришла из школы в четыре. Скинула сапоги в сенях, вошла в кухню. Увидела Генку. Замерла в дверном проёме.
Люба резала морковь.
– Кать, это папа.
Двенадцать лет, худая, высокая, чёлка набок. Глаза Генкины. Он это увидел сразу и передвинулся на табурете.
– Привет, – сказала Катька.
– Привет, – ответил он.
Дочь посмотрела на мать. Люба продолжала резать.
– Мам, Зорька доена?
– Нет ещё.
Катька ушла в сарай. Через стену слышно было, как она разговаривает с коровой. Тихо, ровно. Как с подругой.
Генка встал.
– Пойду помогу.
– Сядь, – сказала Люба.
Он сел.
– Она тебя не знает. Корова чужих не подпускает.
Это было не про корову. Оба поняли.
Ужинали втроём. Картошка, квашеная капуста, молоко. Люба поставила три тарелки. Третью, Генкину, не на его старое место у окна, а с краю, у стены. Он заметил. Промолчал.
Катька ела быстро, поглядывала на отца. Не враждебно, не радостно. С осторожным холодным любопытством.
– Ты надолго? – спросила она.
Генка посмотрел на Любу.
– Нет, – ответила Люба. – Папа в гости заехал.
Катька кивнула. Доела, убрала тарелку, ушла к себе.
Генка отодвинул табурет.
– Люб. Я серьёзно.
– Я тоже.
– Не прошу, чтобы всё как раньше. Могу в сарае жить. В бане. Где скажешь. Рядом.
Люба мыла посуду. Вода текла из рукомойника тонкой струёй.
– Рядом, – повторила она.
– Да. Работать буду. Помогать.
– А когда снова бухгалтершу найдёшь?
Его передёрнуло.
– Не будет этого.
– Не будет, – согласилась Люба.
Она закрыла кран. Повернулась.
– Не будет. Потому что тебя здесь не будет.
Сказала это так, как говорят «завтра похолодает». Без нажима.
– Ты не простишь, – тихо проговорил Генка.
– Простила, – ответила Люба. – Давно. Года через три. Может, через четыре. Точно не помню. Где-то между забором и коровой.
Она убрала тарелки в шкаф. Шкаф новый, из Кашина, купленный за творожные деньги. Сама привезла, сама собрала.
– Я не злюсь, Генка. И не мщу. Мне не нужно. Ни ты, ни твоя помощь. Семь лет я это строила. Каждую доску, каждый гвоздь, каждое утро в четыре тридцать. Это мой дом. Моё хозяйство. Моя дочь.
– Она и моя, – сказал он.
– Приезжай, – сказала Люба. – В субботу. Погуляешь с ней. Мороженое в Кашине купишь. Ты ей отец, это не отменить. Но жить здесь не будешь.
Генка сидел. Минуту, две, может, пять. Люба не торопила. Убирала кухню, протирала стол, подкладывала дрова в печь. Привычный вечер. Привычные движения. Он сидел посреди этого вечера как вещь, которую занесли по ошибке и не знают, куда поставить.
Встал. Надел куртку. На этот раз нашёл крючок вешалки сразу, снял одним движением.
В сенях остановился.
– Люб.
Она стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку.
– Ты меня когда-нибудь любила?
Помолчала. Долго.
– Любила. Это не помогло.
Он вышел. Калитка скрипнула. Не старая калитка, нет. Та давно сгнила. Новая, на петлях, которые Люба прикрутила сама.
Она закрыла дверь на щеколду. Заглянула к бочке с капустой. Камень на месте, рассол поднялся, всё правильно. Пошла в комнату.
Катька лежала на кровати с книгой. Одеяло до подбородка, настольная лампа.
– Мам.
– Что.
– Он придёт в субботу?
Люба села на край кровати. Провела ладонью по дочкиным волосам.
– Если захочет.
– А ты?
– А мне всё равно, Кать. Правда.
Катька перевернула страницу. Люба встала и пошла проверять печь. Дрова прогорели ровно, жар держался. До утра хватит.
За окном стемнело. Яблони стояли тёмными столбами на фоне серого неба. Три дерева, посаженные во второй год. Зацвели на пятый. Первые яблоки она собрала сама, каждое до единого.
Люба легла. Тишина была привычной. Она давно не боялась пустого дома. Она сама его наполнила.
***
Тётка Зина рассказывала, что Генка приезжал ещё дважды. В ноябре и под Новый год. Привозил Катьке конфеты, книжку, зимние ботинки. Сидел на кухне, пил чай, разговаривал с дочкой. Люба не выгоняла. Но за стол с ним больше не садилась.
В деревне к этому отнеслись по-разному. Одни считали, что Люба слишком жёсткая. Мужик повинился, работать готов, руки есть. Женщина одна, хозяйство тяжёлое. Зачем отталкивать. Другие молчали. Те, кто видел, как она в первую зиму колола дрова до кровавых мозолей и несла козье молоко в Кашин по три километра в гололёд. Эти ничего не говорили. У них и слов таких не было.