Во второй четверти 1954–1955 учебного года, в ноябре–декабре, я участвовал во всесоюзном сетевом совещании директоров железнодорожных школ в Ленинграде. Впервые в жизни я побывал в исторических местах — колыбели Революции: в Смольном; в Таврическом дворце; в особняке Матильды Кшесинской, с балкона которого В. И. Ленин выступал с апрельскими тезисами; в Зимнем дворце; в Петропавловской крепости и других памятных местах.
*****
В ходе совещания в просторной аудитории, где воздух, казалось, был пропитан историей и революцией, перед нами выступал один из воспитанников знаменитого педагога А. С. Макаренко. Его рассказ вызвал неподдельный интерес, ведь это были живые свидетельства о человеке, чьи методы воспитания, когда‑то потрясли мир педагогики.
Докладчик, уже немолодой мужчина с твёрдым взглядом и чуть ироничной улыбкой, сразу захватил внимание аудитории. Он не стал рассыпаться в комплиментах, не начал с высокопарных фраз — вместо этого заговорил просто, почти буднично, но в каждом слове чувствовалась глубина пережитого:
— Антон Семёнович не любил сюсюкаться, — произнёс он, и в голосе прозвучала неподдельная гордость за своего учителя. — Он властно и жёстко управлял детской колонией. Не не уговаривал, не размазывал сопли. Он знал: слабость — это не доброта. Слабость развращает. А доброта должна быть сильной.
Он сделал короткую паузу, провёл ладонью по щеке, будто проверяя гладкость бритья, и продолжил — уже тише, но с какой‑то внутренней дрожью в голосе:
— Всегда, когда я бреюсь и смотрю на левую щёку, мне вспоминается случай из моей жизни…
В его глазах на мгновение вспыхнули отблески давних переживаний. Аудитория затаила дыхание.
— Мне было лет семнадцать, — продолжил рассказчик. — Юность, первая любовь — и, разумеется, первая драма. Она меня отвергла. Мир рухнул. Всё казалось бессмысленным. Я решил, что единственный выход — покончить с собой.
Он усмехнулся, но улыбка вышла горькой.
— В таком состоянии, с горящими глазами и дрожащими руками, я ворвался в кабинет Макаренко. Он сидел за столом, разбирал какие‑то бумаги. Я выпалил: «Антон Семёнович, я решил повеситься!»
Рассказчик сделал паузу, обвёл взглядом слушателей — и вдруг изобразил интонацию Макаренко, так точно, что многие невольно вздрогнули:
— А он, не поднимая глаз, спокойно так отвечает: «Вешайся, дурак, только подальше от колонии, чтобы от тебя не воняло».
По аудитории прокатился изумлённый вздох. Кто‑то нервно хихикнул, кто‑то нахмурился — настолько шокирующей казалась эта фраза.
— Я стоял, как громом поражённый, — продолжал рассказчик. — Ждал утешений, уговоров, а получил… вот это. И знаете, что? Это сработало. В тот момент я вдруг понял, насколько нелепо и по‑детски выгляжу со своим «трагическим решением».
Он помолчал, словно заново переживая тот миг прозрения.
— Я ушёл. Покинул колонию. Болтался по Киеву, потом по другим городам — без цели, без денег, без смысла. Но постепенно до меня дошло: я буду учиться, работать, становиться человеком.
Голос рассказчика стал твёрже:
— Вернулся. Пришёл к нему и сказал: «Антон Семёнович, простите. Возьмите меня обратно. Даю слово больше не дурить».
Он снова провёл рукой по щеке — на этот раз медленно, задумчиво.
— Он посмотрел на меня — так, как умел только он: строго, но без осуждения. «Ладно, — сказал. — Но запомни: жизнь — не мелодрама. В ней нет места дешёвым трагедиям. Есть работа, есть долг, есть люди, которым ты нужен. И это важнее любых разбитых сердец».
Рассказчик замолчал. В аудитории повисла тишина, которая бывает, когда слова проникают в самое сердце. Потом раздались первые аплодисменты — сначала робкие, затем всё более уверенные и громкие.
А я сидел и думал: вот она, педагогика Макаренко. Не в красивых словах, не в слезливых утешениях — в правде, в требовательной любви, в умении заставить человека увидеть себя настоящего. И в способности дать второй шанс — тому, кто готов им воспользоваться. Из этого рассказа я почерпнул для себя очень многое для своей дальнейшей деятельности.
*****
Поездка в Ленинград и знакомство с историческими учреждениями сформировали меня по‑новому — как учителя истории и руководителя средней школы. Мой коллега, завуч в Верхнем Баскунчаке, Костя Рубинович, шутил:
— Лукьяныч, как побывал в Питере, так заметно обогатился! Стал культурным директором: изменилась дикция и словарный запас, жесты и мимика стали ленинскими!