В моей достаточно обширной коллекции хватает инструментов, про которые можно написать заводскую биографию. Есть их артикул, для чехословацких и немецких инструментов — даже иногда каталог, для гитар СССР — годовой план выпуска, судьба предприятия после 1991-го. Вот эта гитара Condor — к таковым инструментам не относится. Она уникальна примерно во всем.
Здесь нет ни каталога, ни серийного номера, ни даже твёрдой уверенности в годе. Пожалуй, единственная уверенность может быть в той части ее истории, что у человека из города Шуя Ивановской области в начале 90-х был доступ к нечастым на тот момент станкам с ЧПУ, и было ограниченное количество электрогитар , одна из этих тридцати штук лежит сейчас у меня. Приехала, между прочим, из Якутска. То есть выпустили её в двухстах километрах от Москвы, а нашлась она почти на другом конце страны.
Впрочем, как обычно, обо всем по порядку.
Видеорассказ про гитару на благонадожной ру-трубе (запрещёночка с ты-трубы, как обычно, по ссылке)
На стыке восьмидесятых и девяностых страну накрыло кооперативное движение — короткая эпоха непосредственно перед крушением Великого и Нерушимого, когда можно было производить вещи вне государства и получать за это деньги, не оглядываясь на уголовную статью. Гитар, как мы уже помним это также коснулось напрямую. По всему бывшему Союзу мастера, до того паявшие звукосниматели по кухням, вдруг получили право делать инструменты на заказ и легально. Самым громким именем стал московский Russtone, который я вспоминал на прошлой и позапрошлой неделях. Но Russtone был один такой на всю страну, а музыкантов было много, и до провинции его Орбитеры с Шарками почти не доезжали.
Владимир Горюнов начал возиться с гитарами после армии, ещё для себя. Шуя — город хоть и относительно близкий к Москве, но всё-таки не центр мироздания, доступ к нормальным инструментам был так себе, вот и пришлось делать самому. К началу девяностых он уже умел. Умел настолько, что завёл собственные бренды. И даже не один. Первым был, собственно, Condor, о котором сегодня пойдет речь, и выпускался он где-то в промежутке с 1991 по 1993 год.
Потом Горюнов перешёл на следующее имя — S’Tune. Подробнее всю эту историю по воспоминаниям самого мастера собрал и записал один из наших коллекционеров — без его раскопок про Condor вообще нечего было бы сказать, кроме «редкая, красная, тяжёлая». Поэтому прям совсем подробно я пересказывать историю Шуйских Кондоров не буду, ибо кому это интересно — может перейти по ссылке и почитать. А кому нет, тот и тут читать не будет.
Ограничусь только тем, чо тридцать штук именно вот такой формы и такого содержания — это цифра из воспоминаний самого Горюнова. Буквально три десятка, отфрезерованных в мелкосерийном цеху уже на заводе, куда к тому времени перебралось производство. По меркам того же Russtone — исчезающе мало.
Датировать конкретно этот экземпляр — отдельное развлечение без гарантированного результата. Серийников нет, признаки противоречат друг другу: что-то намекает на пораньше, что-то на попозже. Но одна зацепка всё же есть, и держится она на колках. У ранних Condor на крышечках колков была выгравирована надпись «Сondor». У моего экземпляра там гладко, нет никакой гравировки. Отсюда осторожный вывод, что это, по всей видимости, машина уже поздняя, из той поры, когда всё окончательно переехало на завод и делалось на станках. Примем 1993-й — с оговоркой, что точно установить не удалось и уже не установит никто.
Корпус ясеневый. Тут я опираюсь не только на собственные ощущения — хотя увесистость плотного ясеня штука достаточно очевидная на ощупь (хотя можно перепутать и с дубом, например), — но и на то же интервью. Все корпуса той заводской тридцатки, если верить мастеру, шли из ясеня. Собственно, по весу это и подтверждается.
Крашен корпус в два слоя, и здесь у нас своеобразная детективная история. Т.к. сам Горюнов однозначно на вопрос ответить не смог. Снизу цвет чёрный (видно по протертостям, а гитару за время ее жизни эксплуатировали и в хвост и в гриву), сверху красный. Визуально это сильно напоминает то, что гитара сначала была чёрная, а затем ее перекрасили прямо поверх предыдущего слоя. В пользу этой версии, в частности говорит то, что гриф окрашен в красный. С другой стороны, я могу предположить, что чёрный — это просто грунт, технологическая подложка, а красный — финишный цвет. В пользу этого говорит, что на следующих за Конорами S’Tune’ами, всплыла куча фотографий музыкантов из Шуи и окрестностей (по местным прикидкам на горюновских гитарах играло чуть ли не 80% всех музыкантов Ивановской области), и почти все инструменты этого форм-фактора — красные. Так что красный, скорее всего, родной. А чёрное, что проступает по краям и на затёртостях, — это подложка, вылезающая там, где по гитаре елозили рукой особенно старательно. В общем, можно сказать, что сиё есть инструмент для алисоманов — «красное на чёрном». А вот как, когда и при каких обстоятельствах появилось что красное, что чёрное — история уже умалчивает.
Елозили тут действительно много. Место, куда ложится предплечье, стёрто почти полностью рукой, за годы игры.
Гриф по классике кленовый, удобный профиль «C», не бревно, обхватывается легко. Галка анкера выведена в голову, но пользоваться ей мне не пришлось ни разу: гитара не молодая, повоевала, а гриф прямой, не поведенный и вот это всё. Соответственно, анкер, по всей видимости, живой — проверять на изгиб не потребовалось, и слава богу.
Голове грифа в свою очередь досталось. Краска на ней местами облупилась. Тут можно винить и географию. Повторюсь, что инструмент приехал из Якутии и хранился, судя по всему, без всяких предохранительных нежностей, на морозе (а якутские морозы — дело такое). Дерево с краской такое не любят. На самой голове — логотип Condor, тот, под которым всё это и выпускалось.
Одна из главных достопримечательностей, ради которой вообще стоит вообще заводить разговор про Condor, — это фурнитура. Она вся своя, разработанная и выточенная специально под эти гитары, и нигде, кроме горюновских моделей, не встречается. Колки — полноценные, сделанные на токарном станке, прекрасно строй держат (тем более что сверху их подпирает топ-лок). Антабки — тоже выточенный, с широкой шляпкой, которая держит ремень весьма крепко. В данном случае резиновые уплотинтели особо и не нужны (хотя я по привычке их и ставлю).
Упомянутый топ-лок крепится он сквозь гриф по моде тех лет, заданной если меня не подводит склероз Hamer (или Kramer, я вечно их путаю). Насквозь просверлены дырки, винты затягиваются с обратной стороны. Ее также использовали в те годы и на Russtone, если говорить про наших. Но есть нюанс конкретно этого экземпляра. Обычно на топ-локе стоят три отдельные бобышки, каждая притягивает по паре струн. Здесь же — одна цельная латунная пластина на трёх винтах, запирающая разом все шесть. Впрочем, я тут не уверен в оригинальности оной, поскольку вся остальная фурнитура на гитаре - чёрная, а пластина — голая латунь. Соответственно, Как было в оригинале — три пластинки или одна, — не скажу. У меня и на одной цельной всё отлично зажалось и настроилось, так что копаться дальше не стал.
За нулевым ладом, который тут по классике работает верхним порожком, задавая перелом и высоту струн, идёт накладка — крашеная в радикальный чёрный (лакированный) цвет поверх дерева. Ладов на ней двадцать три. Ну вот так. На двадцать четвёртый, судя по всему, просто не хватило места, и его отменили волевым решением.
Звукоснимателя два, оба хамбакеры, оба с меткой Condor. Мотал их Горюнов вручную, пластиковые корпуса тоже делал сам — это датчики полностью своего производства, которые, опять же, больше никуда не ставились. Про их звучание я по традиции промолчу. Это категория «нравится/не нравится», а не «хорошо/плохо». Снова только оговорюсь, что я не музыкант, а коллекционер, поэтому в приведенном видео, качество исполнение )и звукозаписывающей аппаратуры) — такое, какое есть. Не стреляйте в пианиста.
В целом гитара заточена под тяжёлое — под металл, который в начале девяностых был для молодого музыканта жанром номер один.
Тремоло — тоже разработка Горюнова, и вот это, пожалуй, самое любопытное инженерное решение во всём инструменте. За образец взяты Floyd Rose и Kahler, но не скопированы, а переосмыслены под суровую реальность конкретного завода.
Лить металл там не могли — литья не было как процесса. Значит, всё, что на нормальном Флойде отливается, здесь пришлось выдумывать заново под фрезеровку и токарку. Получилась машинка вполне рабочая и, к моему удивлению, довольно удобная. С двумя оговорками. Отстраивать мензуру на ней — мучение. Сёдла ходят вперёд-назад так, что проще смириться, чем полюбить. Зато микроподстройка сзади сделана на редкость толково — вот она мне прямо понравилась.
Схема простая. Громкость, тон, трёхпозиционный переключатель — бридж, оба, нек. И тут у меня к конструктору личные эргономические претензии. Переключатель посажен так, что, когда держишь руку в нормальном положении, ручка громкости его наглухо перекрывает. Ход у него жёсткий, рычажок сделан по собственной горюновской придумке и торчит ровнёхонько над самим переключателем. В итоге, чтобы сменить датчик, надо изловчиться, подсунуть под крутилку мизинец и с усилием перещёлкнуть (качайте мизинцы, гитаристы, в них вся сила). Играть можно, привыкнуть можно, но добрым словом это расположение я не помяну.
Чтобы понять, чем был Condor в 1993-м, надо вспомнить, что стояло рядом на прилавке. Государственный гитаропром — Уралы, Аэлиты, вот это всё. Японцы и американцы уже появились, но стоили баснословных денег, недоступных нормальному человеку, и восточнее Москвы с Питером почти не заезжали. Russtone был, но был легендой — классный, дорогой, редкий. А музыканту в Шуе хотелось играть здесь и сейчас. И Горюнов давал ему полноценный боевой топор. С локовым порожком, со своим тремоло, со своими датчиками — инструмент, на котором реально можно было делать музыку, а не имитировать её на «доске с колками».
Сам я, к слову, ни на чём таком в те годы не играл — у меня был бас Урал 510Л и последний раз стоял я с ним на сцене где-то в 1995-м, а в мае 1996-го записался на квартире на магнитофон, и на этом моя музыкальная карьера тихо испустила дух. Урал потом куда-то делся, где он — неизвестно. Так вот, собирая свою коллекцию, я иногда думаю, что попадись мне тогда в руки не Урал, а. например, вот такой Condor — глядишь, и вышел бы из меня музыкант. Но попался Урал. Ну, да ладно. Сегодня разговор был про Condor. А про Урал ещё поговорим.