Глава 1
Бывший оперативник получает анонимный конверт с фотографией человека, которого он застрелил двадцать лет назад. Но на снимке тот стоит живой, у школьной ограды, рядом с его внучкой.
***
Конверт лежал в почтовом ящике между рекламой стоматологии и квитанцией за воду. Обычный белый конверт без обратного адреса, без марки. Кто-то опустил его вручную.
Геннадий Ильич Дроздов повертел конверт в руках, поднялся на четвёртый этаж, сел за кухонный стол и вскрыл. Внутри была фотография. Цветная, свежая, на глянцевой бумаге. И записка из четырёх слов: «Узнаёшь? Я вернулся».
На снимке стоял мужчина лет пятидесяти в тёмной куртке. Руки в карманах, взгляд прямо в объектив. За его спиной виднелась металлическая ограда школы номер семнадцать. Той самой, куда каждое утро ходила Полина, внучка Геннадия Ильича.
Он отложил фотографию. Пальцы не дрожали. Ещё нет.
Потому что человек на снимке был мёртв. Геннадий Ильич убил его двадцать лет назад, в девяносто шестом, в подвале расселённого дома на Московской улице. Два выстрела в грудь, контрольный в голову. Тело забрали люди из конторы. Дело закрыли. Никаких вопросов.
И вот этот мертвец стоит у школы, где учится его внучка.
Дроздов выключил чайник, который уже минуту хрипел вхолостую, и снова взял фотографию. Поднёс к окну, где свет был ярче. Лицо. Скулы, нос с горбинкой, тяжёлый подбородок. Шрам на левой брови, тонкий, старый.
Лицо Ромы Кедрова.
Но Рома Кедров лежал в земле. Или не лежал, потому что тело забрали те самые люди, и где оно оказалось потом, Дроздов не знал. Не спрашивал. Не его уровень.
Он сел обратно за стол. Кухня пахла подгоревшей гречкой от вчерашнего ужина. За стеной соседка смотрела сериал, и оттуда доносились приглушённые женские крики и музыка.
Дроздову было шестьдесят два года. Он двенадцать лет как на пенсии. Бывший оперативник уголовного розыска, потом четыре года в структуре, о которой в трудовой книжке значилось расплывчатое «консультант». После увольнения работал охранником в торговом центре, потом ушёл по здоровью. Колено, спина, давление. Обычный набор.
Жена умерла в двадцатом. Дочь Светлана жила в Минске с мужем и Полиной. Полину на лето привозили к деду в Брест. Но сейчас был апрель, и Полина училась здесь временно, потому что Светлана легла на обследование, а зять уехал в командировку в Гомель.
Полина. Одиннадцать лет. Косички, рюкзак с котом, привычка грызть колпачок ручки.
Дроздов положил фотографию в карман и набрал номер, которого не набирал восемь лет.
Трубку сняли после девятого гудка.
– Слушаю, – голос был хриплый, низкий.
– Валера, это Дроздов.
Пауза. Длинная, секунд на пять.
– Гена? Ты живой ещё?
– Пока да. Мне нужно поговорить. Не по телефону.
– Я в Бресте, – сказал Валера Шульц, и это было первое совпадение, которое Дроздову не понравилось. – Приезжай на Набережную, к старой лодочной станции. Через час.
Дроздов хотел спросить, почему Шульц в Бресте, но тот уже повесил трубку.
Валера Шульц. Бывший напарник по той самой структуре. Человек, который двадцать лет назад стоял за спиной Дроздова в том подвале и светил фонарём, пока Геннадий стрелял. Потом они разошлись. Не поссорились, просто перестали быть нужны друг другу. Так бывает с людьми, которых связывает только общая кровь на руках.
Дроздов надел куртку, проверил карманы. Ключи, телефон, фотография. Оружия у него не было уже десять лет.
На лестничной клетке пахло сыростью и кошачьей мочой. Лифт не работал третью неделю. Он спустился пешком, придерживаясь за перила. Колено привычно ныло на каждой ступеньке.
Во дворе двое мальчишек гоняли мяч. Апрельское солнце висело низко, длинные тени ползли по асфальту. Обычный день. Обычный двор. Но конверт в кармане жёг бедро, как раскалённая монета.
Лодочная станция на Набережной стояла закрытой с прошлого года. Ржавый замок на калитке, облупившаяся краска на стенах. Шульц ждал на лавочке рядом, в расстёгнутом пальто. Он раздался за эти годы. Лицо стало рыхлым, мешки под глазами, как у бассет-хаунда. Но глаза остались те же: светлые, внимательные, с прищуром.
– Хорошо выглядишь, – соврал Шульц.
– Ты тоже, – соврал Дроздов.
Они сели рядом. Река Мухавец текла внизу, мутная после весеннего паводка. Пахло сырой землёй и рыбой.
Дроздов достал фотографию и молча протянул.
Шульц взял. Посмотрел. Лицо его не изменилось, но Дроздов заметил, как напряглись его руки, державшие фотографию.
– Когда получил?
– Сегодня утром. В почтовом ящике.
– Записка?
– «Узнаёшь? Я вернулся».
Шульц перевернул фотографию. На обороте ничего не было.
– Это не он, – сказал Шульц.
– Я тоже так подумал сначала. А потом посмотрел на шрам.
– Шрам можно подделать.
– Можно. Но зачем?
Шульц не ответил. Он сложил фотографию пополам и сунул во внутренний карман пальто.
– Верни, – сказал Дроздов.
– Я сделаю копию.
– Верни сейчас.
Шульц посмотрел на него долгим взглядом, потом вынул снимок и отдал.
– Ладно. Рассказывай, что ты хочешь от меня.
Дроздов убрал фотографию обратно.
– Мне нужно знать, куда дели тело Кедрова после той ночи. Ты оставался, когда я ушёл. Ты видел, кто приехал.
– Гена, это было двадцать лет назад.
– Двадцать. И все двадцать лет я не спрашивал. Теперь спрашиваю.
Шульц потёр подбородок. Щетина шуршала под пальцами.
– Приехал фургон, – сказал он наконец. – Двое. Документов я не видел. Они загрузили тело и уехали. Я написал рапорт, сдал его Фомичёву. Фомичёв подписал. Всё.
– Фомичёв жив?
– Умер в восемнадцатом. Инсульт.
Дроздов кивнул. Очередной тупик.
– А те двое из фургона?
– Номера я записал. Но это было служебное авто. Оно проходило по ведомству, которого, как ты знаешь, официально не существовало.
На реке закричала чайка. Резкий, визгливый звук, от которого оба вздрогнули.
– Есть ещё одно, – сказал Дроздов. – Фотография сделана у школы. У той, где моя внучка учится.
Шульц медленно повернул голову.
– Ты уверен?
– Ограда, вывеска. Я каждый день мимо прохожу.
Шульц встал. Прошёлся до парапета и обратно.
– Кому ты перешёл дорогу в последнее время?
– Никому. Я пенсионер, Валера. Я варю гречку и гуляю с внучкой.
– Тогда это не про тебя. Это про тогда.
Вечером Дроздов забрал Полину из школы. Она выбежала из дверей, размахивая тетрадкой.
– Деда! У меня пять по математике!
– Молодец. Пошли, я пирожки купил.
Она схватила его за руку. Ладонь у неё была горячая, липкая. Пахла школьным мелом и яблочным соком.
Они шли по тротуару вдоль ограды, и Дроздов смотрел по сторонам. Припаркованные машины, два фонаря, лавочка. Никого подозрительного. Но фотография была сделана именно здесь, с точки примерно напротив хлебного киоска.
– Деда, ты чего оглядываешься?
– Так. Привычка.
– Ты же не шпион.
Он усмехнулся.
– Нет. Просто старый ворчун.
Дома он усадил Полину за уроки, а сам закрылся в комнате и достал из антресолей коробку. Старую, картонную, перевязанную бечёвкой. Внутри лежали бумаги, которые он хранил вопреки всем правилам. Копии рапортов, записные книжки, несколько фотографий.
Нашёл то, что искал, через двадцать минут. Чёрно-белый снимок, девяносто пятый год. Рома Кедров в профиль, оперативная съёмка. Молодой, худой, с тем самым шрамом на брови. Кличка «Кедр». Связной между двумя группировками в Бресте. Подозревался в убийстве предпринимателя Ласточкина, но дело развалилось. В девяносто шестом получил приказ на ликвидацию.
Дроздов положил два снимка рядом. Старый и новый.
Шрам совпадал. Форма ушей совпадала. Нос с горбинкой, линия челюсти. Двадцать лет разницы, но структура лица та же.
Либо у Кедрова был близнец, о котором никто не знал. Либо Дроздов стрелял не в того человека. Либо Кедров выжил.
Три выстрела. Два в грудь, один в голову. Выжить невозможно. Он видел, как тело упало. Видел кровь на бетонном полу.
Но тела он не проверял. Это сделал Шульц. А потом приехал фургон.
Ночью позвонил Шульц.
– Я кое-что нашёл. Не по телефону. Завтра, девять утра, у вокзала. Кафе «Ветерок».
– Понял.
Дроздов не спал до четырёх. Лежал в темноте, слушал, как тикают настенные часы. Каждый звук в квартире казался чужим: скрип паркета, гудение холодильника, шорох ветра за окном. Он встал, проверил замок на входной двери. Проверил окна. Заглянул в комнату Полины. Она спала, свернувшись калачиком, одеяло сбилось к ногам. Он поправил его и стоял минуту, глядя на неё.
Потом вернулся на кухню и сел за стол.
В голове крутилась одна мысль: зачем? Если Кедров жив, зачем показываться через двадцать лет? Зачем фотография у школы? Это угроза. Но чего он хочет? Денег? У Дроздова их нет. Мести? Тогда проще было бы пустить пулю, а не конверт.
Или это не Кедров. Тогда кто?
Далее глава 2: