Город N утопал в липкой, сонной майской жаре, которая превращала мозги местных обывателей в теплый, не подернутый ни одной мыслью кисель. В кабинете русского языка и литературы средней школы № 36, где душный воздух, казалось, состоял из меловой пыли и испарений дешевых дезодорантов, царило благоговейное оцепенение. На задней парте, закинув голые ноги на стул, сидела главная оторва десятого «Г» Снежана Потаскушина, чьи накрашенные губы лениво жевали жвачку. А перед учительским столом стояла ОНА.
Александра Сергеевна Пушкина, Народный учитель Российской Федерации, возвышалась над комнатой, стоя на специальной дубовой скамеечке, изготовленной для нее трудовиком еще в прошлом веке. Ее крошечные ступни в безупречных кожаных туфлях двадцать четвертого размера едва занимали половину подставки. Девяносто сантиметров роста и двадцать пять килограммов чистой, дистиллированной филологической ярости. Темное платье-футляр сидело на ее миниатюрной фигуре как влитое, а седой шиньон, заколотый серебряной спицей, казался массивной короной, венчающей колоссальный, породистый ум.
– Вы только вслушайтесь в эту звенящую, хрустальную грусть Антона Павловича, господа оболтусы, – Александра Сергеевна прикрыла глаза, и ее голос, неожиданно глубокий, бархатный, виолончельный, поплыл над замершим классом. – Какая нежная, акварельная элегия увядания человеческой души! Как упоительно поют соловьи в саду кладбища, где Дмитрий Ионыч Старцев впервые познает метафизический ужас и величие любви! А эта луна, этот бледный, призрачный свет, заливающий склепы... Чехов прикасается к струнам наших сердец с чуткостью истинного демиурга. Он плачет о несбывшемся, о высоких порывах, задушенных обывательской пошлостью губернского болота. Котик, играющая на рояле свой грохочущий пассаж – это же символ невинного, пусть и наивного стремления к прекрасному, к искусству, к далекой столичной жизни...
Снежана Потаскушина громко и сочно надула пузырь из жвачки. Пузырь с треском лопнул, размазавшись по ее подбородку.
Александра Сергеевна открыла глаза. В их антрацитовой глубине блеснула молния, способная испепелить полк кавалерии. Она медленно сошла со скамеечки, оказавшись ростом по грудь сидящему на первой парте отличнику Гене Чебурекову, который тут же вжал голову в плечи.
– Потаскушина, выплюнь этот суррогат резины, пока я не скормила тебе полное собрание сочинений Белинского, – отчеканила Пушкина, и ее тон стал сухим, как пустынный самум. – Впрочем, твоя челюстная активность идеально иллюстрирует то, о чем мы говорим. Хватит сопли размазывать по учебникам. Какой, к черту, крах идеалов? Какая трагедия интеллигента? Вы вообще текст жопой читали, десятый «Г»?
В классе воцарилась гробовая тишина. На пухлых щеках отличника Чебурекова выступил пот.
– «Ионыч» – это не драма о том, как среда засасывает хорошего человека, – Александра Сергеевна зашагала по классу, ее маленькие шажки звучали как удары метронома. – Это клинический анамнез двух инфантильных, эгоистичных тварей, которые получили ровно то, чего заслуживали. Давайте препарируем нашего святого доктора Старцева. Молодой, перспективный земский врач. Приезжает в город, и что он делает? Он влюбляется не в девушку, он влюбляется в статус «самой интеллигентной семьи в городе». Семьи Туркиных, где папаша тридцать лет шутит три дурацкие шутки про «недурственно» и «большинство капризно», мамаша пишет графоманские романы о том, чего не бывает в жизни, а дочка четыре часа в день насилует фортепиано так, словно пытается забить им сваи.
Пушкина остановилась и посмотрела на Снежану Потаскушину, которая от неожиданности даже перестала жевать.
– Ионыч прется на кладбище ночью. Зачем? Романтика? Ни хера подобного. Это чистейший, дистиллированный нарциссизм. Он сидит на могиле и думает о собственной исключительности: «О, как я страдаю, какой я загадочный под луной». Ему нужна была не Екатерина Ивановна, ему нужен был трофей. А когда эта пианистка домашнего разлива закономерно дала ему от ворот поворот – потому что в ее пустой девичьей башке тогда еще звенели иллюзии о консерватории и мировой славе – что делает наш великий страдалец? После отказа у него сердце перестает беспокойно биться через пару дней! А когда она уезжает в Москву, он страдает недолго! Чехов пишет прямым текстом: «Жаль было своих чувств, этого своего романа...» Ему себя жалко, свои инвестиции времени и калорий!
Александра Сергеевна хищно улыбнулась, ее крошечные белые зубы блеснули в полумраке кабинета.
– А дальше начинается самое прекрасное – финансово-бытовой психоз. Старцев понимает, что любовь – штука энергозатратная и нерентабельная. И он начинает жрать. И копить. Он покупает пролетку, потом пару лошадей, потом тройку с бубенцами. Его разносит так, что он дышит с трудом. Он ходит по домам, и вместо того, чтобы лечить людей, он выгребает из их карманов разноцветные бумажки и стаскивает в общество взаимного кредита. Чехов гениально фиксирует деградацию через капитал: Старцев по вечерам достает оттуда билеты – желтые, зеленые – и раскладывает их по пачкам, любуясь нажитым. Это же чистый, неразбавленный Обломов, только с медицинским дипломом и синдромом Плюшкина! У него исчезло человеческое лицо, остался только хватательный рефлекс и одышка.
Учительница подошла к окну, за которым лениво пролетала муха. Несмотря на свой рост, Пушкина казалась сейчас огромной, монументальной фигурой, судящей этот ничтожный мир.
– Но вершина чеховского цинизма, господа дегенераты, – это их встреча через четыре года. Котик возвращается из консерватории. Она поняла, что домашнее пиликанье под мамины вздохи и реальное искусство – это разные вещи. И вот она садится рядом со Старцевым в саду. И эта поблекшая, растерявшая столичный лоск девица начинает крутить динамо по второму кругу. Она заглядывает ему в глаза и поет: «Вы лучший из людей, вы занимаетесь благородным делом, лечите людей...» Вы понимаете, какая это изощренная ложь? Она видит перед собой жирный, тяжело дышащий кусок сала, который думает только о недвижимости, но пытается завернуть его в обертку «высокого служения». Зачем? Да потому что ее личный поезд ушел, и этот разжиревший доктор – ее последний шанс прыгнуть в сытую мещанскую жизнь, которую она так презирала!
Пушкина резко повернулась на каблуках. Ее глаза горели праведным филологическим огнем.
– А что Ионыч? А у Ионыча внутри – абсолютное, выжженное кладбище. В нем умерло вообще все, даже обида. Он смотрит на нее, вспоминает, как когда-то ее любил, внутри еще что-то слабо тлеет, но уже на следующий день в его пустой башке проносится одна-единственная мысль: «А хорошо, что я тогда на ней не женился». Все! Вот и вся ваша великая любовь. Два эгоиста посидели на скамеечке, один посчитал в уме убытки, вторая попыталась продать себя подороже, не сошлись в цене и разошлись. В финале Старцев орет на пациентов, скупает дома на торгах и ходит, как языческий бог чревоугодия, а Котик бросила свой рояль и каждый день уныло бродит по саду с матерью, старея в своем глупом доме. Они не жертвы среды. Они и есть эта среда. Они созданы друг для друга, но даже для этого они слишком трусливы и ленивы.
Александра Сергеевна замолчала. Она легко, одним слитным движением поднялась обратно на свою дубовую скамеечку, мгновенно вернув себе осанку институтки благородных девиц. Класс сидел, боясь вздохнуть. Даже Потаскушина аккуратно завернула жвачку в бумажку и спрятала в пенал.
– Запишите домашнее задание, – вновь зазвучал бархатный, глубокий голос Пушкиной, струясь над притихшей аудиторией. – Сочинение на тему «Эволюция шкурного интереса в рассказе Чехова "Ионыч"». Надеюсь, хотя бы у половины из вас хватит серого вещества не списывать с «Готовых домашних заданий» бред про «трагедию тонкой души». Свободны.
Десятиклассники начали молча, без привычного грохота стульев, собирать сумки. Они выходили из кабинета, поглядывая на маленькую женщину у доски с суеверным почтением. Александра Сергеевна провожала их взглядом, в котором читалось глубокое, искреннее понимание человеческой природы – ничтожной, смешной, но так гениально описанной великим Антоном Павловичем.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях циничной училки.