Анна Андреевна поднялась на лифте на седьмой этаж и, прежде чем нажать кнопку звонка, на секунду прикрыла глаза. В пакетах, оттягивающих руки, лежали домашние котлеты, пирог с капустой, три банки маринованных огурцов и крошечные носочки, которые она связала для внука из самой мягкой шерсти. Она представляла, как Егорка будет смеяться, разглядывая синие и зеленые полоски, как Артем скажет свое обычное «мам, ну зачем ты столько всего наготовила», а Вика подожмет губы и уйдет в спальню, чтобы не видеть этих «разносолов». Так было всегда. И Анна Андреевна давно с этим смирилась. Главное — увидеть внука, обнять сына, пусть даже невестка смотрит на нее как на пустое место.
Она нажала кнопку. За дверью послышались шаги. Легкие, быстрые, не Артема. Вика.
Дверь распахнулась. Анна Андреевна приготовила вежливую улыбку, но замерла, так и не успев ничего сказать. Вика стояла в проеме, перегородив вход, словно хозяйка крепости. На ней был дорогой шелковый халат перламутрового цвета, волосы уложены идеальной волной, а лицо выражало холодное, брезгливое торжество.
— Мы развелись с вашим сыном! — произнесла она громко, отчетливо, словно оглашая приговор. — Вы больше никто в моей квартире!
Пакет в руке Анны Андреевны дрогнул. Она смотрела в лицо невестки и не узнавала его. Всегда колючая, всегда недовольная, но сейчас в ее глазах горел какой-то новый, злой огонек. Наслаждение властью.
— Что?.. — выдохнула Анна Андреевна. — Какая развелись? О чем ты?
— О том самом, Анна Андреевна, — Вика растянула губы в улыбке, больше похожей на оскал. — Ваш сын наконец-то снял розовые очки и понял, что его мамочка — это якорь, который тянет его на дно. Мы развелись. Официально. Квартира моя. Дарственная оформлена еще год назад, Артемка сам подписал, когда я ему сказала. А вы тут даже не прописаны. Так что, гражданка, на выход.
Анна Андреевна покачнулась. Пакет накренился, и литровая банка с огурцами выскользнула наружу, грохнулась о порог и разлетелась вдребезги. Рассол брызнул во все стороны, окатив дорогой халат Вики, попал на ее идеальные домашние туфли. Осколки стекла разлетелись по плитке прихожей.
Вика отшатнулась, взвизгнула, брезгливо отряхивая мокрую ткань. На лице проступило выражение гадливости пополам с яростью.
— Да вы что, совсем?! — она втянула воздух сквозь зубы. — Это новый халат! С ума сойти! Ваши разносолы и ваша опека нам больше не нужны! Слышите? Не нужны! Артемка — тряпка, я его наконец-то вытряхнула из-под вашего крылышка. И не смейте приближаться к моему сыну. Суд определит порядок общения, если вы вообще его увидите.
Анна Андреевна не смотрела на разбитую банку. Она не смотрела на пятна на халате. Ее взгляд был прикован к комоду в прихожей. Там, на самом видном месте, всегда стояла старая деревянная шкатулка с вензелями — семейная реликвия, которую она подарила сыну на свадьбу. В шкатулке хранились старые письма, первые рисунки Егорки, какая-то мелочь, дорогая сердцу. Сейчас на ее месте стояла безвкусная блестящая ваза непонятной формы — явно из тех, что покупают не для красоты, а чтобы подчеркнуть ценник.
— А где шкатулка? — тихо спросила Анна Андреевна, и голос ее впервые дрогнул. — Где та шкатулка, что я вам подарила?
Вика проследила за ее взглядом и презрительно фыркнула.
— Этот хлам? В мусоропровод выбросила. Там моль могла завестись. Старье, пыль собирать только. Нечего засорять квартиру всяким барахлом.
В этот момент Анна Андреевна почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Не боль. Не обида. Что-то другое, чему она пока не могла подобрать названия. Она подняла глаза на Вику и очень тихо, очень спокойно спросила:
— Где Артем? Я хочу услышать это от него. Пусть он сам мне скажет.
Вика усмехнулась и сложила руки на груди. Ей явно доставляла удовольствие эта сцена.
— Он не хочет вас видеть. Он вас стесняется. Вы — его главная ошибка. Он сам мне так сказал. А теперь — уходите. По-хорошему прошу. Иначе я вызову полицию.
И дверь захлопнулась. Прямо перед лицом Анны Андреевны.
Она стояла на лестничной площадке, вдыхая запах огуречного рассола, смешанный с дорогим парфюмом Вики, который все еще витал в воздухе, и не могла пошевелиться. В ушах стучали слова: «Он вас стесняется. Вы — его главная ошибка». Это сказал ее сын? Ее Артем? Тот самый мальчик, которого она выхаживала ночами, когда он болел воспалением легких? Тот самый мальчик, ради которого она бросила музыкальную карьеру и пошла работать на две ставки, чтобы у него была достойная жизнь?
Она не помнила, как вышла из подъезда. Не помнила, как оказалась на улице. Начался дождь, мелкий, противный, но она не чувствовала его. Она шла по вечернему городу, смотрела под ноги и прокручивала в голове всю свою жизнь, словно старую кинопленку.
Вспомнилось, как тридцать лет назад она, молодая учительница музыки, выгоняла из дома мужа. Он был талантливым инженером, но талант свой давно утопил в бутылке. В тот вечер он снова пришел пьяный, начал кричать, а маленький Артемка спрятался под пианино и сидел там, зажав уши руками. Анна вытолкала мужа за порог и сказала ему в спину: «Сыну нужен пример, а не твоя тень. Уходи и не возвращайся». Он и не вернулся. Умер через несколько лет от цирроза печени где-то в другом городе. Она тянула сына одна, на двух работах. Днем преподавала музыку в школе, вечерами подрабатывала частными уроками, а по выходным мыла подъезды в соседнем доме. Квартира, из которой ее только что выгнала Вика, была куплена на деньги от продажи бабушкиного дома в деревне. Это были честные, трудовые деньги. Она вложила в эти стены всю свою жизнь, а когда Артем вырос и женился, переписала квартиру на него. Потому что любила. Потому что доверяла. Потому что думала: у сына должна быть своя семья, свой дом.
И вот теперь этот дом закрыт для нее навсегда.
Она не плакала. Слез не было. Была только пустота, звенящая и страшная, как осеннее небо над головой. В какой-то момент она поняла, что ноги сами принесли ее к старой пятиэтажке на окраине, где жила ее единственная подруга — Вера Павловна, бывшая коллега, с которой они когда-то вместе работали в музыкальной школе.
Вера Павловна открыла дверь сразу, будто ждала. Она была маленькой, сухонькой женщиной с пучком седых волос на затылке и вечной вязаной шалью на плечах. Квартира у нее была крохотная, однокомнатная, но удивительно уютная: повсюду книги, ноты, на подоконнике — горшки с геранью, а в углу — старенькое пианино с потрескавшейся крышкой. Пахло сухими травами и чем-то сладким.
— Проходи, Аня, — Вера Павловна вгляделась в лицо подруги и, ничего не спрашивая, потянула ее в комнату. — Садись. Сейчас чай поставлю.
Она не задавала вопросов. Просто налила чаю, подвинула вазочку с сушками и села напротив, готовая слушать.
Анна Андреевна рассказала все. Сбивчиво, путаясь в словах, но стараясь передать каждую мелочь: и банку с огурцами, и пятна на халате, и «якорь на дне», и шкатулку, выброшенную в мусоропровод. Когда она закончила, в комнате повисла долгая, тяжелая пауза. Вера Павловна молчала, поглаживая край чашки костлявыми пальцами, а потом вдруг подняла глаза и спросила:
— Анечка, а ты уверена, что это Вика говорит? Может, это Артем твой так решил? Ты же знаешь, чужая душа — потемки. А сыновья, бывает, предают покрепче невесток.
Анна Андреевна даже привстала с места.
— Нет! Тема не мог! Ты его знаешь! Он всегда был ведомым, мягким, да, но он добрый! Она его заколдовала, окрутила, заставила! Он не предатель! Он просто попал под ее влияние.
Вера Павловна вздохнула, встала и подошла к старенькому проигрывателю. Осторожно, почти ласково поставила пластинку, и комната наполнилась тревожными, сложными звуками какой-то сонаты. Она вернулась к столу и села, глядя в темное окно.
— Мягкие мужчины иногда ломаются так, что осколками ранит всех вокруг, — сказала она негромко. — Идти против жены — нужен характер. А он у твоего Темы, похоже, закончился. Причем закончился как раз на твоей опеке. Ты ему весь характер своей любовью выжгла, вытеснила. Думала, добро делаешь, а вырастила человека без внутреннего стержня. Он не может никому противостоять — ни тебе раньше, ни ей теперь. Просто выбирает того, кто сильнее давит.
Анна Андреевна хотела возразить, но слова застряли в горле. Вера Павловна говорила жестокую правду, и от этой правды было больнее, чем от разбитой банки с огурцами. Она всегда старалась дать сыну все самое лучшее, оградить от проблем, решать за него любые трудности. И что в итоге? Вырос мужчина, который не может сказать «нет»? Который не способен защитить родную мать?
Она опустила голову, и в этот момент слезы наконец прорвались. Тяжелые, скупые, горькие. Она плакала не о квартире и не о шкатулке. Она плакала о сыне, которого, кажется, потеряла навсегда.
Вика в это время сидела в той самой квартире, среди идеального ремонта и стерильной тишины. Она переоделась в другой халат, еще более дорогой, и наливала себе бокал белого вина. На журнальном столике лежал планшет, по которому шел видеозвонок. С экрана смотрела Алина — лучшая подруга и коллега по работе, такая же успешная, ухоженная и циничная.
— Ну что? — спросила Алина, поправляя идеально уложенные волосы. — Свершилось? Выставила старуху?
— А то, — Вика сделала глоток и довольно улыбнулась. — Ты бы видела ее лицо! Как она стояла с этими дурацкими котлетами! Деревня. Она реально думала, что удержит Артема жратвой и вязаными тряпками. А я ему другой уровень показала. Стиль, связи, перспективы. Он теперь только мой, без этого семейного балласта.
Алина хмыкнула.
— Ну ты и стерва, конечно. Но я тебя понимаю. Ты с детства к этому шла, чтобы вырваться из нищеты, а тут свекровь со своими банками. Но слушай... — она сделала паузу. — А ты не перегнула? Дом-то теперь у тебя. Артем — понятно, маменькин сынок, удобно управлять. А дальше что? Ты его-то сама не выгонишь случаем? Он теперь тебе кто? Отработанный материал?
Вика поставила бокал и посмотрела на подругу долгим, оценивающим взглядом.
— Артем — это удобное дополнение. Пока. У него осталась одна полезная функция. Скоро узнаешь.
Она отключила звонок и откинулась на спинку дивана, разглядывая потолок. Вспомнила свое детство: крошечную хрущевку на окраине, где в одной комнате ютились она, мать и двое младших братьев. Вечный запах щей, старые обои, крики соседей за стеной. Она ненавидела ту жизнь всей душой и пообещала себе, что вырвется. И вырвалась. Квартира для нее была не просто квадратными метрами. Это был статус, главный актив, символ победы над нищетой. Артема она выбирала расчетливо: перспективный, спокойный, с отдельной жилплощадью. То, что он маменькин сынок, ее даже устраивало — так удобнее управлять. Она методично, шаг за шагом, выдавливала свекровь из их жизни. Сначала «случайно» забывала пригласить ее на ужин. Потом начинала критиковать ее подарки, высмеивать ее советы. Потом ставила ультиматумы: «Или я, или твоя мать. Выбирай». Дарственная на квартиру была ее главным бизнес-проектом. Она сыграла на чувстве вины Артема: «Если ты меня любишь, ты должен доказать, что я для тебя важнее всего. Даже важнее матери». И он подписал. Как миленький подписал. Теперь квартира полностью принадлежала ей.
И развод тоже был частью плана. После развода имущество остается у того, на кого записано. Артем ушел с одним чемоданом. А она осталась здесь, победительница.
Но мысль о том, что свекровь придет снова, не давала ей покоя. Впрочем, она знала, что делать. Еще пара звонков, и вопрос будет решен окончательно. Эта старая женщина больше никогда не появится на пороге.
Анна Андреевна три дня не выходила из квартиры Веры Павловны. Она сидела в кресле, закутавшись в плед, смотрела в одну точку и почти не разговаривала. Вера Павловна не трогала ее, только подносила чай и следила, чтобы подруга хоть что-то съела. Но на четвертый день Анна Андреевна вдруг встала, умылась, причесалась и сказала:
— Я пойду к нему. Я должна услышать это от него. Пусть он сам мне скажет в глаза, что я — его ошибка.
Она знала, где работает сын. Большой бизнес-центр из стекла и бетона, престижная компания, куда он устроился благодаря связям Вики. Анна Андреевна встала у выхода и стала ждать. Дождь снова моросил, но она не замечала его. Прохожие оборачивались на пожилую женщину с прямой спиной, которая стояла под козырьком и не сводила глаз с вращающихся дверей.
Артем вышел около шести вечера. Он был не один — рядом шагал какой-то солидный мужчина в дорогом пальто, они что-то оживленно обсуждали. Артем выглядел иначе, чем раньше: дорогой костюм, модный портфель, уверенная походка. Но когда он заметил мать, походка эта сбилась, а на лице промелькнуло выражение, от которого у Анны Андреевны сжалось сердце. Это была не радость. Это была досада, смешанная со страхом. И стыд. Стыд перед коллегой.
Он быстро попрощался с мужчиной и подошел к ней, увлекая за угол здания, подальше от чужих глаз.
— Мам, ты зачем пришла? — зашептал он, оглядываясь по сторонам. — Мы же, кажется, все обсудили. Не начинай, пожалуйста.
Анна Андреевна вглядывалась в его лицо и не узнавала. Это был не ее Тема. Это был чужой, холодный, какой-то усталый мужчина с потухшим взглядом и нервно подергивающейся щекой.
— Сынок, — она старалась говорить спокойно, — Вика выгнала меня. Сказала, что вы развелись. Сказала, что ты меня стесняешься. Что я — твоя ошибка. Это правда? Только честно. Глядя мне в глаза.
Артем не мог выдержать ее взгляда. Он смотрел куда-то вбок, переступал с ноги на ногу, теребил ремешок портфеля.
— Ну, мам... ты сама понимаешь... это сложно. У нас другой уровень жизни, другие интересы. Твои котлеты и советы... это лишнее. Вика права, это тянет назад. Квартира... ну, это было наше общее решение. Мы должны были обезопасить будущее ребенка. Ты же хочешь, чтобы у Егорки все было хорошо?
И тут Анна Андреевна взорвалась. Это была не истерика, а ледяная, с трудом сдерживаемая ярость.
— Обезопасить от кого? От меня?! От бабы Шуры, чьи руки тебя вынянчили, пока твоя Вика карьеру строила? Ты хоть помнишь, что у тебя сын есть? Когда ты его последний раз в парк водил, а не планшет в руки совал? Ты стал тенью своего отца, Артем! Но если отец топил свой талант в водке, то ты свой — в ее деньгах и ее лжи! Я не узнаю тебя. Ты продал не квартиру. Ты продал меня.
Артем побледнел. Он не ждал такого напора. В его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, но оно тут же исчезло, задавленное страхом. Он резко выдернул руку и почти выкрикнул:
— Всё, мам! Не приезжай сюда больше! Не впутывай меня в свои дрязги с Викой! Разбирайтесь сами! Я умываю руки!
Он развернулся и почти бегом бросился обратно в здание. Анна Андреевна осталась стоять под дождем, глядя на закрывшуюся за ним стеклянную дверь. Вот и все. Теперь она услышала это от него самого. Предательство было полным и окончательным.
Она не помнила, как добралась до квартиры Веры Павловны. Подруга открыла дверь и, взглянув на ее лицо, все поняла без слов. Усадила в кресло, налила чаю и вдруг сказала:
— Аня, погоди-ка. Я тебе кое-что покажу.
Она вышла в прихожую и вернулась с чем-то в руках. Когда Анна Андреевна подняла глаза, у нее перехватило дыхание. Вера Павловна держала ту самую шкатулку. С вензелями. Старую, поцарапанную, но целую.
— Откуда?.. — прошептала Анна Андреевна.
— Я к тебе тогда заходила, помнишь? — Вера Павловна поставила шкатулку на стол. — Дай, думаю, проведаю, а то ты трубку не брала. Подхожу к подъезду, смотрю — в мусорном баке что-то знакомое торчит. Пригляделась — шкатулка твоя. Я ее вытащила, отряхнула и к себе унесла. Думала, ты потом расскажешь, что случилось. А тут такое...
Анна Андреевна дрожащими руками взяла шкатулку. Провела по крышке, по старым вензелям. Внутри что-то тихо стукнуло. Она нахмурилась. Она хорошо помнила, что в шкатулке не было ничего тяжелого — только письма, рисунки, может, пара старых пуговиц. А тут явно что-то металлическое.
— Там двойное дно, — сказала Вера Павловна. — Ты разве не знала? Мой муж в таких еще до войны документы прятал. Нажми на угол.
Анна Андреевна нажала. Внутренняя стенка шкатулки отошла в сторону, и она увидела то, что пряталось под ней все эти годы. Небольшая пачка пожелтевших бумаг, перевязанная старой резинкой.
Она развернула первый листок. Договор купли-продажи квартиры. Тот самый, двадцатилетней давности. Она помнила его наизусть. Но второй листок заставил ее замереть.
Это была расписка. Написанная от руки, выцветшими чернилами, но все еще хорошо читаемая. «Я, Любовь Степановна Карпова, получила от Анны Андреевны Смирновой денежные средства в размере...». Дальше шла сумма — половина стоимости квартиры. И дата. И подпись.
— Господи, — выдохнула Анна Андреевна, хватаясь за сердце. — Это же мать Вики. Мы тогда дружили. Она одна с тремя детьми осталась, без денег, без работы... Я ей помогла, заняла на лечение старшей дочери. А она настояла на расписке — сказала, что вернет обязательно. И ведь вернула, частями... А расписка осталась. У нее. И она ее не выбросила.
— Значит, эта самая Любовь Степановна хранила расписку у себя, — медленно произнесла Вера Павловна. — А как она к тебе в шкатулку попала?
Анна Андреевна лихорадочно вспоминала. Точно. Когда мать Вики умерла, Вика разбирала ее вещи. Наверное, нашла эту расписку среди прочих бумаг, не читая сунула в шкатулку — она же тогда еще не была выброшена. А шкатулка в итоге оказалась у Анны Андреевны.
— Это мой козырь, — прошептала Анна Андреевна, и в ее голосе впервые за много дней прозвучало что-то похожее на надежду. — Я могу доказать, что половина денег в этой квартире — мои. Дарственная, сделанная под давлением, может быть оспорена. Но... — она перевернула последний листок, и голос ее оборвался.
Это было письмо. Написанное той же рукой, что и расписка. Мать Вики — Анне Андреевне.
«Дорогая моя Анечка! Я не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь эти строки, но пусть они будут. Я слабая женщина, всю жизнь боялась всего на свете. А ты сильная. Ты одна не отвернулась от меня, когда все остальные забыли. Помнишь, как Вика болела воспалением легких? Ты тогда отдала мне последние деньги и сказала: своих не бросаем. Я этого никогда не забуду. У меня ничего нет, кроме детей, и я молю бога, чтобы они выросли достойными людьми. Но за Вику я боюсь. В ней столько злости, столько обиды на весь мир. Это от ее отца, царствие ему небесное, упокой господи его душу. Он был жестоким человеком. Я пыталась ее любить, но, видно, любовь моя была слабой. Анечка, прошу тебя, если ты когда-нибудь столкнешься с ней... прости меня за мою дочь. В ней столько же злости, сколько во мне было слабости. Прости. И прощай. Твоя Люба».
Анна Андреевна закончила читать и опустила руки. В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как за окном падают капли дождя.
— «Прости меня за мою дочь», — повторила она одними губами.
Вера Павловна молчала. Ее сухие пальцы поглаживали край шали, а глаза смотрели куда-то вдаль, словно она видела что-то, недоступное другим.
— Знаешь, Аня, — сказала она наконец. — Это письмо меняет все. Раньше ты воевала с невесткой. А теперь... теперь это история о родовом проклятии. О том, как злость и слабость передаются из поколения в поколение. Вика не просто стерва. Она — искалеченная девочка, которая всю жизнь пыталась доказать, что она чего-то стоит. И ненавидит всех, кто напоминает ей о той нищете и слабости, в которой она выросла. И ты для нее — живое напоминание.
Анна Андреевна медленно сложила бумаги обратно в тайник. Ее руки больше не дрожали. Она приняла решение.
Прошло две недели. В шикарной квартире на седьмом этаже готовился званый ужин. Вика носилась между кухней и гостиной, отдавая распоряжения нанятому официанту, поправляя салфетки и проверяя, как стоят бокалы. Она ждала важных гостей — деловых партнеров, с которыми планировала начать новый, грандиозный проект. Для этого нужны были деньги, и она собиралась продать квартиру. Оставалась сущая мелочь: получить подпись Артема на документах, чтобы все выглядело как совместное решение зрелой, разумной пары, которая расстается цивилизованно и без скандалов. Артем нужен был как ширма, как лицо «крепкой семьи» для инвесторов. Полезная функция, не больше. Он будет сидеть за столом, говорить правильные слова, а потом подпишет бумаги и уйдет обратно в свою съемную студию.
Гости начали собираться к восьми. Алина пришла первой, в облегающем платье, пахнущая дорогими духами. За ней — партнер Вики, седоватый мужчина с цепким взглядом по фамилии Громов, и пара друзей Артема, которых Вика пригласила для массовки. Сам Артем сидел в углу дивана, какой-то притихший, осунувшийся, но послушный. Он знал свою роль. Вика подняла бокал, готовясь произнести тост. Ее улыбка сияла, голос звучал уверенно и звонко.
— Дорогие друзья! Я рада видеть вас всех сегодня. Этот вечер особенный. Он символизирует новый этап в моей жизни. Этап, свободный от предрассудков прошлого, от всего, что тянуло назад. Мы с Артемом приняли взрослое, взвешенное решение. И я хочу поблагодарить всех, кто поддержал меня на этом пути. За вас! За успех! За будущее!
Звякнули бокалы. Кто-то захлопал. И в этот самый момент раздался звонок в дверь. Долгий, настойчивый.
— Я открою, — сказал Артем, поднимаясь с дивана с явным облегчением. Ему хотелось хоть на минуту выйти из этой душной, хоть и роскошной, гостиной.
Он открыл дверь и замер. На пороге стояла Анна Андреевна. Но не та, которую он видел у офиса — жалкая, под дождем, с дрожащим голосом. Перед ним стояла совершенно спокойная женщина с прямой спиной, одетая в свой лучший, пусть и немодный, костюм. В руках она держала ту самую шкатулку. За ее спиной, как безмолвная тень, стояла Вера Павловна.
— Мама... — выдохнул Артем, делая шаг назад.
Анна Андреевна прошла мимо него в гостиную, не разуваясь. Ее шаги были твердыми, неспешными. Гости, увидев пожилую женщину со странным предметом в руках, затихли. Вика побледнела, потом покраснела и бросилась навстречу.
— Что это значит?! Кто вас пустил?! Это частная собственность! Я вызываю полицию!
— Вызывай, — спокойно ответила Анна Андреевна и поставила шкатулку на стол, прямо между бокалов с шампанским и тарелок с закусками. — Вызывай, Виктория. А заодно объясни своим гостям, что это за квартира и на чьи деньги она куплена.
Она открыла шкатулку, нажала на потайное дно и достала бумаги. Развернула их перед всеми.
— Вот договор купли-продажи. Вот расписка, написанная рукой твоей матери. Я заняла ей деньги на лечение, и эти деньги пошли в покупку этой самой квартиры. Половина суммы. А вот, — она подняла третий листок, — ее письмо. Хочешь, я прочитаю его вслух? Для всех?
— Не надо... — прошептала Вика. Ее лицо стало белым как мел.
— Нет, надо, — Анна Андреевна повысила голос, и в нем зазвенел металл. — Потому что все здесь должны знать, на чем стоит твой успех. Ты говорила, что я — прошлое, которое тянет на дно. Но твое будущее, эти стены, этот паркет, эта безвкусная ваза, — она кивнула на блестящий предмет на комоде, — стоят на костях прошлого. На деньгах, которые я заработала, мыла полы и давала уроки. На дружбе, которую ты растоптала. И на могиле твоей матери.
Она развернула письмо и начала читать. Медленно, громко, не пропуская ни слова. И когда она дошла до фразы «прости меня за мою дочь», в комнате повисла гробовая тишина.
Алина опустила глаза. Громов нахмурился и отставил бокал. Артем стоял у стены и не мог поднять глаз от пола.
Анна Андреевна закончила читать и повернулась к сыну. Теперь в ее голосе не было гнева. Только бесконечная, выстраданная горечь.
— А ты, Артем... Я хотела вырастить мужчину с твердым характером, не похожего на отца. А вырастила удобную мебель. Ты продал не квартиру. Ты продал меня. За ее холодные объятия и статус. И ты думаешь, что ты ее муж? Нет. Ты — ее чемодан без ручки. Как только ты поставишь подпись на ее документах, она выбросит и тебя. На ту же помойку, куда отправила эту шкатулку.
Громов поднялся первым. Одернул пиджак и сухо, не глядя на Вику, произнес:
— Виктория, мы, пожалуй, воздержимся от дальнейшего сотрудничества. Бизнес, построенный на таком фундаменте, ненадежен. — И вышел из комнаты.
За ним потянулись остальные. Алина задержалась на секунду, бросила на подругу странный, оценивающий взгляд и тоже ушла, не попрощавшись. Через несколько минут в гостиной остались только четверо: Анна Андреевна, Вера Павловна, Артем и Вика.
— Это клевета, — хрипло сказала Вика, но голос ее сорвался. — Я подам в суд. Ты ничего не докажешь.
— Докажу, — ответила Анна Андреевна. — Расписка подлинная. Дарственная, полученная обманным путем, оспаривается. Ты меня выгнала из моей же квартиры, и я молчала. Но теперь — все. Либо ты возвращаешь то, что принадлежит мне и моему внуку, либо мы встречаемся в суде. Выбор за тобой.
Она положила бумаги в шкатулку, закрыла ее и прижала к груди. Потом повернулась и, не глядя больше ни на кого, вышла. Вера Павловна последовала за ней. В прихожей она задержалась у вешалки, бросила взгляд на оцепеневшую Вику и тихо сказала:
— Твоя мать была хорошим человеком. Жаль, что ты этого так и не поняла.
Дверь закрылась. В гостиной остались тишина, остывающее шампанское и двое людей, которым больше нечего было сказать друг другу.
Артем сидел в съемной студии, глядя на пустые стены. После того ужасного вечера прошло уже больше месяца, а он все не мог прийти в себя. Его уволили — Громов разорвал контракт с компанией, и Артема убрали первым. Никто не хотел иметь дело с человеком с сомнительной репутацией. Вика больше не звонила. Ей он был не нужен — тем более теперь, когда ее проект рухнул, а перспектива суда с бывшей свекровью нависла над ней дамокловым мечом. Она сидела в той самой квартире, среди осколков разбитой от злости вазы, и понимала, что проиграла. Алина не брала трубку. Партнеры отвернулись. Мир, который она строила годами, рассыпался в один вечер.
Артем пытался вернуться к матери. Несколько раз приезжал, стоял у двери, звонил. Но Анна Андреевна не открыла. Однажды он пришел снова, и когда дверь не открылась, начал стучать и кричать:
— Мам, прости меня! Я был дураком! Я все осознал! Дай мне шанс!
За дверью долго было тихо. А потом он услышал ее голос — не гневный, не плачущий, просто очень, очень уставший:
— Мой сын остался в той квартире. Навсегда. А с вами, молодой человек, мы незнакомы.
И снова тишина. Артем сполз по стене и долго сидел на холодном полу, не в силах подняться.
Анна Андреевна стояла на кладбище. Был прохладный, но солнечный день, и золотые листья шуршали под ногами. Она пришла к могиле, за которой ухаживала все эти годы. Любовь Степановна Карпова. Мать Вики. Могила была чистая, ухоженная, с простым деревянным крестом. Анна Андреевна принесла букетик полевых ромашек — тех самых, что Люба любила больше всего. Она положила цветы на холмик и выпрямилась.
— Вот и встретились, Люба, — сказала она тихо. — Прав ты была. Не уберегла я твою дочь. И своего сына не уберегла. Думала, смогу дать им любви столько, что она закроет все их страхи и дыры в душе. А любовь, оказывается, не валюта. Ее нельзя накопить и передать по наследству. Ее нужно просто давать, не прося расписки и не глядя на часы. Прости и ты меня. И прости, что рада... что ты не дожила до этого.
Она постояла еще немного, а потом развернулась и пошла к выходу. У кладбищенских ворот, прислонившись к стволу старого дуба, ее ждала Вера Павловна. Она куталась в свою бессменную шаль и смотрела на подругу с теплой, понимающей улыбкой.
— Ну как ты? — спросила Вера Павловна, беря ее под руку.
Анна Андреевна вздохнула. Впервые за долгое время она почувствовала, что внутри что-то отпустило. Какой-то старый, тугой узел, который она носила в груди много лет, вдруг развязался.
— Знаешь, Вера... Впервые за много лет у меня нет больше ни одной банки огурцов в погребе и ни одного связанного носочка. Я больше никому ничего не должна. Может, наконец, купим то пианино, о котором ты мечтала?
Вера Павловна тихо засмеялась.
— Дорогое ведь, небось.
— Нет, — Анна Андреевна покачала головой. — Не дорогое. Но звучать будет чисто. Для нас двоих.
Они медленно пошли по аллее — две пожилые женщины, две подруги, за плечами которых была целая жизнь, полная потерь, обид и редких, но драгоценных моментов счастья. Впереди у них была новая жизнь. Может быть, недолгая. Может быть, небогатая. Но своя. И свободная от чужих долгов, чужих расписок и чужой злости.
Ветер гнал по дорожке золотые листья, солнце пробивалось сквозь голые ветви деревьев, и Анна Андреевна вдруг поймала себя на том, что улыбается. Впервые за много месяцев. А может быть, и лет.
Ее сын остался в той квартире. Навсегда. Но у нее осталась она сама. И этого, как выяснилось, было вполне достаточно.