Свекровь подарила Нине норковую шубу на сорокалетие. Через три месяца позвонила и потребовала вернуть. Но шуба была уже не главным в этой истории.
Нина увидела коробку и не сразу поняла, что это ей. Коробка была большая, перевязанная атласной лентой цвета пыльной розы, и стояла прямо на табуретке в прихожей, будто ждала.
- Это от мамы, - сказал Геннадий, не поднимая глаз от телефона. - Она просила, чтобы ты открыла при ней. Но не удержалась и уехала.
Нина потянула за ленту. Узел не поддавался, пришлось подцепить ногтем. Внутри, в шуршащей папиросной бумаге, лежала шуба. Норковая. Тёмно-вишнёвого цвета, с коротким ворсом, холодная на ощупь, будто только что с мороза.
Она провела ладонью по рукаву. Мех лёг под пальцами, как вода.
- Гена.
- М?
- Это же... Это сколько стоит?
Он пожал плечами, но как-то неловко, и Нина поняла: он знал. Знал заранее, помогал выбирать или хотя бы давал деньги. А может, и не давал. Валентина Павловна была из тех женщин, которые копят методично и тратят один раз, но так, чтобы все запомнили.
Сорок лет. Юбилей. Нина не хотела его праздновать, но свекровь настояла: пришли гости, был салат с крабовыми палочками, были тосты, был торт из трёх коржей, который Валентина Павловна пекла сама и несла через весь двор в специальной сумке с застёжкой. И вот теперь шуба.
Нина надела её прямо на домашний халат. Рукава были чуть длинноваты, мех касался костяшек пальцев. Она посмотрела на себя в зеркало у входной двери, в то маленькое зеркало с трещиной в правом углу, которое она всё собиралась заменить.
Из зеркала на неё смотрела женщина, которой идёт дорогая вещь. Она не ожидала этого.
Валентина Павловна позвонила на следующий день. Голос был тёплый, немного хриплый, как всегда по утрам.
- Ну как? Примерила?
- Валентина Павловна, я даже не знаю, как благодарить. Это слишком.
- Ничего не слишком. Ты мне не чужая. Двенадцать лет с моим сыном, это, знаешь, заслуживает.
Нина засмеялась. Свекровь тоже. В этом смехе было что-то настоящее, и Нина вдруг подумала, что, может быть, она зря все эти годы держала дистанцию. Может, Валентина Павловна и правда просто хотела быть ближе. Через шубу, через торт, через свои негнущиеся, неловкие попытки сказать: ты моя.
Первые дни Нина носила шубу осторожно. Расстёгивала только нижние крючки, чтобы не замять мех на груди. Ходила в ней в магазин, на работу, на родительское собрание. Коллега Света потрогала рукав и сказала: «Это ж норка, Нин. Тебе муж, что ли?»
- Свекровь.
Света подняла брови так высоко, что они почти исчезли под чёлкой.
- У тебя нормальная свекровь? Серьёзно?
Нина кивнула. И на секунду почувствовала то, чего не чувствовала давно: гордость. Не за шубу. За отношения, которые, может быть, наконец-то складываются.
Геннадий работал водителем на маршруте. Уходил в шесть утра, возвращался в девять. Иногда позже. Нина привыкла к этому ритму давно: утром каша для Полины, потом школа, потом бухгалтерия в строительной фирме, потом ужин, потом тишина. Полине было одиннадцать, она уже делала уроки сама и нарочито громко вздыхала, когда мать заглядывала в тетрадь.
Вечерами Нина сидела на кухне и пила чай из белой кружки с отколотой ручкой. Кружка была старая, ещё с того времени, когда они с Геной снимали однушку на окраине и считали, сколько яиц можно купить на остаток зарплаты. Она не выбрасывала эту кружку. Не из сентиментальности. Просто привыкла.
Валентина Павловна заходила раз в неделю, по субботам. Приносила пирожки или борщ в трёхлитровой банке. Разувалась в прихожей долго, кряхтя, потому что молния на левом сапоге заедала, и она каждый раз говорила: «Надо починить», и каждый раз не чинила.
Она была женщиной привычек. Привычки были её скелетом: без них, казалось, она бы осела, как тесто без опары. Суббота означала визит. Визит означал пирожки. Пирожки означали, что всё в порядке.
В тот вечер, за неделю до Нового года, Валентина Павловна пришла без пирожков. Нина заметила это, когда открыла дверь. Руки свекрови были пустые. Без пакета, без банки, без пластикового контейнера с крышкой, которая никогда не защёлкивалась до конца.
- Проходите.
Валентина Павловна сняла пальто, аккуратно повесила на крючок. Прошла на кухню. Села. Положила ладони на стол, одну на другую, как школьница. Ногти коротко стрижены, без лака, на указательном пальце правой руки пластырь.
- Чай?
- Не надо.
Нина всё равно включила чайник. Так было проще. Пока вода закипала, она стояла спиной к свекрови и чувствовала затылком её взгляд.
- Нина.
- Да?
- Мне нужно поговорить.
Чайник щёлкнул. Нина достала две кружки, налила воду, положила пакетики. Поставила одну перед свекровью, хотя та сказала «не надо». Села напротив.
- Слушаю.
Валентина Павловна потрогала кружку, но не подняла.
- Мне нужна шуба обратно.
Нина не сразу поняла. То есть слова она услышала, все три слова сложились в предложение, но смысл как будто задержался где-то на полпути, между ушами и тем местом, где он должен был приземлиться.
- В каком смысле?
- В прямом. Мне нужно, чтобы ты её вернула.
Нина обхватила свою кружку обеими руками. Вода была горячей, почти обжигала, но она не убрала пальцы.
- Это подарок.
- Я знаю, что это подарок. Я помню. Но ситуация изменилась.
Валентина Павловна говорила ровно. Без нажима, без крика, без дрожи в голосе. Так говорят люди, которые приняли решение до того, как вошли в комнату, и теперь просто излагают его, как факт. Как прогноз погоды.
- Какая ситуация?
- Это не твоё дело.
Фраза упала на стол, как вилка на плитку. Звонко. Нина отодвинула кружку.
- Валентина Павловна. Вы подарили мне шубу на день рождения. При гостях. При Гене. При Полине. Это был подарок.
- Я не спорю. Был. А теперь мне нужно его обратно.
Они сидели друг напротив друга, и между ними стоял стол с двумя кружками чая, к которому ни одна из них не притронулась. За окном шёл снег, мелкий, сухой, и фонарь во дворе раскачивался от ветра, бросая полосу света то на стену, то на потолок.
- Вы понимаете, как это звучит?
- Понимаю. Но мне всё равно нужна шуба.
Нина встала. Прошла к раковине. Вылила чай, хотя он был свежий. Помыла кружку. Поставила дном вверх на сушилку. Руки делали привычные движения, и это помогало не говорить то, что хотелось.
- Я позвоню Гене.
- Звони.
Геннадий не ответил ни с первого раза, ни со второго. На третий раз взял трубку, и Нина услышала шум дороги и чьё-то радио.
- Гена, твоя мама здесь.
- И что?
- Она хочет забрать шубу.
Пауза. Потом гудок. Потом он перезвонил.
- Какую шубу?
- Которую подарила мне на юбилей. Три месяца назад.
- Я понял какую. Зачем?
- Она не говорит.
- Дай ей трубку.
Нина протянула телефон свекрови. Валентина Павловна взяла его, поднесла к уху и слушала секунд двадцать, не произнося ни слова. Нина видела, как менялись её пальцы на корпусе телефона: сначала держала свободно, потом сжала, потом разжала и положила телефон на стол.
- Что он сказал?
- Сказал, что я совсем сбрендила.
Нина не стала спорить. Валентина Павловна поднялась, задвинула стул ровно, как стояло. Прошла в прихожей. Достала пальто с крючка.
- Я зайду в среду.
- Валентина Павловна.
- Что?
- Вы не объяснили. Почему?
Свекровь застегнула пуговицу. Верхнюю, ту, что всегда была расстёгнута. Значит, на улице похолодало, или значит что-то другое.
- Потому что мне нужны деньги. Я продам её и верну деньги.
Дверь закрылась. Нина стояла в прихожей и смотрела на вешалку, где между курткой Полины и Гениным пуховиком висела тёмно-вишнёвая шуба.
Она не спала в ту ночь. Лежала на спине и слушала, как Геннадий храпит. Тихо, с присвистом на выдохе. Двенадцать лет этого звука. Она могла бы записать его и узнать из тысячи.
Деньги. Валентине Павловне нужны деньги.
Нина перебирала в голове всё, что знала о свекрови. Пенсия пятнадцать тысяч, огород, банки с вареньем, которые она продавала соседке по пятьдесят рублей за штуку. Квартира двухкомнатная в хрущёвке, ремонт делали шесть лет назад, Гена помогал клеить обои. Из дорогого у неё ничего не было. Кроме этой шубы, которую она зачем-то купила и подарила.
А может, и не купила. Может, взяла в рассрочку. Или заняла. Или...
Нина повернулась на бок. Подтянула одеяло к подбородку. Мысли были как этот снег за окном: мелкие, сухие, их было много, и ни одна не ложилась ровно.
Утром она позвонила свекрови.
- Валентина Павловна, вы взяли кредит на эту шубу?
Молчание. Потом голос, на полтона ниже обычного.
- С чего ты взяла?
- Просто ответьте.
- Это не кредит. Это рассрочка. В магазине оформили. Двенадцать платежей.
- Сколько?
- Не твоё дело, Нина.
- Сколько в месяц?
- Семь восемьсот.
Нина закрыла глаза. Семь восемьсот в месяц при пенсии в пятнадцать тысяч. Больше половины. Три месяца свекровь платила, это двадцать три тысячи четыреста. Оставалось девять платежей. Семьдесят тысяч с лишним.
- Почему вы мне не сказали?
- А что бы изменилось? Ты бы отказалась. Гена бы разозлился. Все бы сидели виноватые. А я хотела сделать подарок. Нормальный, человеческий подарок.
Голос свекрови дрогнул на последнем слове. Нина это услышала. И ей стало тяжело в груди, как будто кто-то положил туда ладонь и надавил.
- Что случилось, что вам нужны деньги?
- Крыша потекла. В комнате Серёжиной.
Серёжина комната. Нина знала эту комнату. Она была закрыта с тех пор, как старший сын Валентины Павловны погиб девять лет назад. Автомобильная авария под Тверью. Нина никогда не была в этой комнате, но знала, что свекровь заходит туда каждый день, утром, и стоит у окна минуту. Ровно минуту. Гена рассказал об этом однажды, поздно вечером, после двух бутылок пива, и голос у него тогда был такой, будто он говорит не о матери, а о чём-то, что нельзя трогать.
Крыша потекла в ноябре. Управляющая компания обещала починить «после нового года, когда выделят средства». Валентина Павловна звонила четыре раза. На пятый ей сказали: «Женщина, у нас очередь». Вода шла по стене, по тем самым обоям, которые Гена клеил шесть лет назад, мимо фотографии Серёжи в деревянной рамке, мимо его книжной полки с учебниками по физике, мимо модели самолёта, которую он собрал в четырнадцать лет и которая до сих пор висела на нитке у окна.
Валентина Павловна поставила тазы. Два пластиковых и один эмалированный, с отбитым краем. Вода капала в них с разной частотой: один стучал часто, как метроном, второй реже, третий вообще как будто через раз.
Она могла бы попросить Гену. Но Гена платил ипотеку, и она знала это. Не потому что он говорил, а потому что видела, как он считает сдачу в магазине, как берёт хлеб подешевле, как три года носит одну и ту же зимнюю куртку. Она видела и молчала. Потому что просить сына о деньгах, когда у него самого дочь растёт, она не могла. Не умела. Не хотела.
Вот шуба. Шуба была решением. Продать, получить деньги, вызвать мастера, починить крышу, спасти комнату. Всё просто.
Просто.
Нина сидела на краю ванны и слушала, как в трубке гудки. Свекровь уже положила трубку. А может, просто отошла к окну. К тому окну, у которого стояла каждое утро.
Вечером Нина рассказала Геннадию. Он стоял в коридоре, не разувшись, и слушал. Лицо у него было как у человека, который только что узнал, что опоздал на поезд, и теперь стоит на пустой платформе и не знает, куда идти.
- Давно у неё крыша?
- С ноября.
- Два месяца.
- Да.
- И она не сказала.
- Нет.
Он стянул ботинки, один за другим. Поставил к стене. Прошёл на кухню. Сел. Положил руки на стол ладонями вверх, как будто ждал, что ему что-то положат.
- Серёжина комната.
- Да.
Нина видела, как у него дёрнулся кадык. Один раз. Он сглотнул и повернулся к окну.
- Я завтра поеду к ней.
- Гена.
- Что?
- Ты знал про рассрочку?
Он не ответил. Но и не повернулся. И Нина поняла: нет, не знал. Потому что Гена не умел молчать, когда знал. Он умел молчать только когда чувствовал вину. А вина в нём сейчас была другая, не за шубу. За то, что не заметил. За два месяца тазов на полу в материной квартире.
- Я отдам шубу, - сказала Нина.
Он резко повернулся.
- Нет.
- Почему?
- Потому что это подарок. Мать дала, значит твоё.
- Гена, у неё крыша течёт на Серёжину комнату. Она платит семь восемьсот в месяц из пятнадцати. Какой подарок? О чём ты?
Он сжал челюсти. Нина видела, как двигаются желваки под кожей. Это было его: не кричать, не ругаться. Сжимать челюсти так, что потом болели зубы.
- Я сам разберусь.
- Как?
- Найду деньги. Починим крышу. Шуба останется у тебя.
- Гена, у нас ипотека.
- Я знаю, что у нас ипотека!
Он встал. Стул отъехал назад и ударился о подоконник. Горшок с фиалкой качнулся, но устоял.
Полина выглянула из своей комнаты.
- Вы чего?
- Ничего, - сказали оба одновременно.
Дочь посмотрела на них тем взглядом, которым одиннадцатилетние смотрят на взрослых, когда понимают, что те врут, но ещё не решили, стоит ли ловить их на этом. И ушла к себе.
Три дня Нина ходила на работу и думала. Цифры в бухгалтерских таблицах плыли перед глазами, как рыбы в мутной воде. Она складывала чужие платёжки и прикидывала свои.
Ипотека: двадцать одна тысяча. Коммуналка: шесть. Полинины занятия по рисованию: три. Еда, транспорт, мелочи. Зарплата Гены: сорок пять. Её зарплата: тридцать две. Итого семьдесят семь. Минус всё. Оставалось немного. Но «немного» и «семьдесят тысяч на ремонт крыши» были из разных вселенных.
На второй день она позвонила в управляющую компанию свекрови. Девушка на том конце провода говорила усталым голосом, как человек, который отвечает на один и тот же вопрос сорок раз в день.
- Заявка зарегистрирована. Ждите.
- Когда?
- После праздников.
- Каких?
- Новогодних.
- Сейчас конец декабря. То есть в январе?
- Ориентировочно.
- Ориентировочно это когда?
- Я не могу вам сказать точную дату.
Нина положила трубку. Потом подняла и набрала ещё раз.
- Мне нужен ваш начальник.
- Его нет на месте.
- Когда будет?
- Не могу сказать.
Она аккуратно положила телефон на стол и вышла на лестничную клетку. Там пахло бетоном и чьим-то обедом с первого этажа. Нина стояла и дышала. Вдох, выдох. Ещё раз.
На третий день она достала шубу из шкафа. Повесила на спинку стула в спальне. Долго смотрела на неё. Мех в электрическом свете был тёмным, почти чёрным. Только когда она повернула шубу к окну, проступил тот самый вишнёвый оттенок, глубокий, тёплый, как поздний закат.
Ей нравилась эта шуба. По-настоящему нравилась. Не из-за цены и не из-за норки. А потому что в ней она чувствовала себя иначе. Как будто мир немного отодвигался, давал ей чуть больше места. Это глупо, она понимала. Но ощущение было настоящим.
В субботу Нина поехала к свекрови. Без звонка. Просто села в автобус после обеда, доехала до конечной и прошла два квартала по слякоти. Двор у хрущёвки был пустой, качели скрипели на ветру, и кто-то повесил гирлянду на балконе третьего этажа: она мигала красным и зелёным, хотя до Нового года оставалось ещё пять дней.
Дверь открыла Валентина Павловна. В домашнем платье, серые волосы убраны в пучок, на ногах тапки с протёртыми пятками.
- Нина?
- Можно войти?
- Входи.
В квартире пахло варёной картошкой и чем-то затхлым, влажным. Нина сняла сапоги и прошла по коридору. Дверь в Серёжину комнату была приоткрыта.
- Можно?
Валентина Павловна не ответила. Но и не остановила.
Нина вошла.
На полу стояли три таза. Один пластиковый, розовый, с трещиной по краю. Второй тоже пластиковый, белый. Третий эмалированный, тёмно-синий, с облупившимся дном. В потолке, в углу у окна, темнело пятно размером с тарелку. Обои вокруг него вздулись и пошли волнами.
На стене висела фотография. Молодой мужчина с широкой улыбкой и родинкой над верхней губой. Он был похож на Гену, но лицо шире и глаза светлее. Рядом с фотографией, на полке, стоял пластиковый самолёт. Крыло у него было подклеено скотчем.
Вода капала. Размеренно. Нина стояла и слушала этот звук: кап, кап, пауза, кап.
- Давно вы так живёте?
- С ноября, я говорила.
- Я имею в виду, давно вы живёте так, что не можете попросить о помощи?
Валентина Павловна стояла в дверном проёме, привалившись плечом к косяку. Она не ответила. Но Нина видела, как её рука поднялась к горлу и пальцы нащупали ворот платья. Простой жест. Женщина прикрывает горло, когда ей трудно дышать.
- Я привезла шубу, - сказала Нина.
- Где?
- Дома. Я не тащила её в автобусе. Но если вы скажете, куда нести, я принесу.
Валентина Павловна опустила руку.
- Нина, я не хотела...
- Я знаю.
- Просто мне некуда...
- Я знаю.
- Серёжина комната.
- Я вижу.
Они стояли друг напротив друга, и между ними был коридор с вытертым линолеумом, и звук капающей воды из-за двери, и запах картошки, и гирлянда за окном, которая мигала красным и зелёным.
Нина вернулась домой к вечеру. Геннадий был на кухне, жарил яичницу. Полина сидела за столом с альбомом и рисовала что-то круглое и оранжевое.
- Я была у твоей мамы.
Он не обернулся. Но лопатка в его руке замерла над сковородкой.
- И?
- Я видела комнату. Там три таза на полу. Обои отходят. Самолёт Серёжин на полке, рядом с ним вода.
- Нина.
- Гена, послушай. Я не буду возвращать шубу.
Он повернулся.
- Я продам её сама. И на эти деньги мы починим ей крышу. Не через управляющую компанию, они до весны не пошевелятся. Найдём мастера, частника. Оплатим.
- А как же...
- Это шуба. Вещь. А там комната её сына.
Геннадий поставил лопатку. Яичница шипела на сковородке, и Полина подняла голову от альбома.
- Мам, у бабы Вали что-то плохое?
- У бабы Вали крыша потекла. Мы поможем.
- А шуба?
- Шуба поможет бабе Вале.
Полина подумала секунду.
- Это та, вишнёвая?
- Да.
- Жалко. Она тебе шла.
Нина улыбнулась. Не широко, уголком рта. Потому что дочь была права: шла. И жалко.
Продать норковую шубу оказалось сложнее, чем Нина думала. Она зарегистрировалась на сайте объявлений, сфотографировала шубу на фоне белой простыни, написала описание. «Норка, тёмно-вишнёвый цвет, размер 46, носилась три месяца, состояние идеальное». Поставила цену восемьдесят тысяч. Звонили перекупщики и предлагали тридцать. Одна женщина приехала, потрогала мех, понюхала и уехала.
Через неделю Нина снизила цену до шестидесяти пяти. Потом до пятидесяти пяти. На пятый день после этого позвонила женщина с низким голосом.
- Это вы шубу продаёте?
- Да.
- Норка настоящая?
- Настоящая.
- Я подъеду.
Она подъехала через час. Женщина лет пятидесяти, крупная, с короткой стрижкой и серьгами-кольцами в ушах. Пахла она сладкими духами и табаком. Примерила шубу, покрутилась перед зеркалом. Мех на ней сидел плотно, как влитой.
- Пятьдесят отдам.
- Пятьдесят пять.
- Пятьдесят два.
Нина посмотрела на неё. Женщина смотрела в ответ. У неё были глаза человека, который тоже что-то потерял и теперь покупает себе немного тепла.
- Ладно.
Она отсчитала деньги. Пять тысячных, две пятитысячных. Нина пересчитала. Пятьдесят две тысячи.
Когда женщина ушла, Нина стояла в прихожей и смотрела на пустую вешалку. Между курткой Полины и Гениным пуховиком было пустое место. Плечики висели, и от них шёл слабый запах: мех, духи, зима.
Мастера нашёл Геннадий. Через знакомого с маршрута. Мужик из Подмосковья, Аркадий, с красным лицом и руками, которые выглядели так, будто он ими закручивал болты с рождения. Он приехал, залез на крышу, постоял там минут пятнадцать и спустился.
- Чего там лезть. Гидроизоляция сгнила, лист отошёл. Заделаю за сорок пять. Материал мой.
- За сорок пять тысяч?
- Ну а за сколько? Там работы на два дня, плюс материал.
Геннадий посмотрел на Нину. Она кивнула.
- Делайте.
Аркадий работал два дня, как обещал. На второй день пошёл дождь со снегом, и он всё равно лез на крышу в резиновых сапогах и куртке, которая промокла насквозь. Валентина Павловна носила ему чай наверх, по приставной лестнице. Нина увидела это из окна подъезда и замерла: шестидесятисемилетняя женщина карабкается по лестнице с кружкой чая для рабочего. Кружка была синяя, с белым ободком. Чай плескался.
- Валентина Павловна, вы что делаете!
- Человек работает. Ему холодно.
Нина забрала у неё кружку и полезла сама. Аркадий взял чай, кивнул и сказал:
- Хорошая у вас мать.
- Свекровь.
- Ещё лучше.
Крышу починили. Обои Нина переклеила сама, в следующие выходные. Геннадий помогал, как шесть лет назад, только молча. Они работали рядом, и иногда их руки касались, когда передавали друг другу валик с клеем. Ни один из них не сказал об этом вслух.
Полина приехала с ними и рисовала в Серёжиной комнате. Она села на пол с альбомом и карандашами и рисовала самолёт. Не тот, что стоял на полке, а свой, с кривыми крыльями и окнами разного размера.
Валентина Павловна стояла в дверях и смотрела на внучку. Нина увидела её лицо и отвернулась. Потому что на это нельзя было смотреть. Это было слишком.
Когда обои высохли, Валентина Павловна повесила фотографию Серёжи на место. Подержала рамку обеими руками, подровняла. Отошла на шаг. Посмотрела.
- Ровно?
- Ровно, - сказала Нина.
На Новый год они собрались все вместе у Валентины Павловны. Стол был маленький, и Полина сидела на табуретке с подложенной подушкой. Оливье, селёдка под шубой, та самая варёная картошка с укропом. Геннадий открыл бутылку шампанского, пробка ударила в потолок и отскочила.
- Вот видишь, - сказал Аркадий, которого Валентина Павловна пригласила, потому что он упомянул, что живёт один. - Потолок крепкий. Моя работа.
Все засмеялись. Нина тоже.
После курантов Валентина Павловна ушла на кухню. Нина нашла её там. Она стояла у окна и держала в руках конверт.
- Это тебе.
- Что это?
- Открой.
Внутри были деньги. Нина пересчитала. Семь тысяч восемьсот.
- Это первый платёж. За рассрочку. Я верну всё. Каждый месяц.
- Валентина Павловна, не надо.
- Надо. Ты продала мой подарок, чтобы починить мне крышу. Я верну.
- Мне не нужны деньги. Мне нужно, чтобы вы перестали всё решать одна.
Свекровь поставила конверт на подоконник. Рядом с горшком герани, который тоже стоял здесь, наверное, лет двадцать, и тоже пережил всё: и Серёжу, и протечку, и три таза на полу.
- Я не умею по-другому, - сказала Валентина Павловна тихо.
- Я тоже не умела. Привыкла.
Они постояли так, рядом, у окна. За стеклом взлетали фейерверки: оранжевые, зелёные, белые. Они освещали двор с пустыми качелями, и гирлянду на балконе, и снег, который снова пошёл, мелкий и частый.
- Полина красивая выросла, - сказала свекровь.
- В вас.
- Скажешь тоже.
Нина не стала спорить. Но она видела: тот же широкий лоб, те же глаза, чуть прищуренные, когда смотришь вдаль. Гены Серёжи и Геннадия, смешанные в детском лице.
В январе Нина шла с работы пешком. Было холодно, минус восемнадцать, и она куталась в пуховик, тот самый, старый, с надорванным карманом. Мимо прошла женщина в тёмно-вишнёвой шубе. Нина узнала её. Те же серьги-кольца, та же короткая стрижка. Шуба сидела на ней хорошо. Женщина шла быстро, уверенно, и мех покачивался на каждом шагу.
Нина остановилась. Посмотрела ей вслед.
Никакого сожаления. Ну, почти. Где-то в животе кольнуло и отпустило, как иголка, которая застряла в шве и наконец выпала.
Она дошла до дома, поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь. В прихожей пахло жареной картошкой. Полина сидела на полу и примеряла бабушкины тапки, те самые, с протёртыми пятками.
- Мам, баба Валя сказала, что в субботу приедет с пирожками.
- С чем?
- С капустой и с яйцом. Как обычно.
Нина повесила пуховик на вешалку. Между курткой дочери и Гениным пуховиком было пустое место, где раньше висела шуба. Она посмотрела на этот зазор. Потом сняла с крючка пустые плечики и убрала их в шкаф.
Больше ничего не висело. И ничего не нужно было.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: