В санаторий «Южный бриз» Лидия Петровна приехала в белой шляпе, хотя ехать в плацкарте в белой шляпе было глупостью. Шляпа цеплялась за верхнюю полку, мешала соседке доставать курицу в фольге и всю дорогу смотрелась в тёмное окно так уверенно, будто под ней сидела не женщина с пенсией в двадцать три тысячи, а хозяйка квартиры у моря.
На ресепшене она так и сказала:
— У меня тут своя квартира, но ремонт. Пыль, рабочие. Решила у вас десять дней пожить на всём готовом.
Девушка за стойкой улыбнулась привычно: таким, которым с порога надо показаться богаче и свободнее. Лидия Петровна поставила на пол старенький чемодан, обмотанный голубым ремнём, и достала паспорт. Один ноготь был заклеен пластырем. Зато шляпа лежала на голове безупречно, как точка в конце заявления.
В номере пахло порошком и мокрой древесиной. Из окна виднелось не море, а крыша столовой. Лидия Петровна сняла шляпу, положила её на подушку и вытащила из чемодана конверт. В нём лежали деньги, разложенные по дням: «кафе», «мороженое», «до вокзала», «не трогать». На самом тонком конвертике было написано: «если совсем». Она спрятала его глубже, в подкладку.
Дома никто не знал, сколько стоила поездка. Наташа думала, что путёвка почти бесплатная, «по линии пенсионеров». Сын Игорь не интересовался, только бросил: «Мам, море тебе зачем? Давление же». Внук прислал смайлик с пальмой и тут же попросил пять тысяч до стипендии. Лидия Петровна ответила: «Посмотрю», а сама купила шляпу в комиссионке. Продавщица сказала: «Берите, вам идёт. Сразу дама». Она взяла не потому, что поверила. Потому что захотела услышать это ещё раз.
В первый обед за её столиком сидели супруги из Тулы, женщина с двумя внучками и молчаливый мужчина с газетой. Лидия Петровна пришла в синем платье и шляпу не сняла, хотя в столовой было душно.
— Вы давно здесь? — спросила женщина с внучками.
— Я обычно у себя живу, — легко сказала Лидия Петровна. — Но ремонт. В моём возрасте надо себя баловать.
Супруги из Тулы одобрительно закивали. Мужчина с газетой глянул на её потрёпанный чемодан и снова уткнулся в новости. Лидия Петровна почувствовала укол досады: не поверил. И тут же купила внучкам мороженое в кафе у бассейна. Потом их бабушке. Потом себе. Девочки смотрели на неё так, как дома на неё давно никто не смотрел: будто она могла открыть маленькое чудо.
К вечеру за столом уже говорили, что Лидия Петровна, видимо, богатая вдова. Про вдову она не говорила, это придумали без неё, а она не поправила. Вдова звучало чисто. В этом слове не было Валерия, который двадцать восемь лет считал сметану лишней тратой и говорил: «Куда тебе платье, ты на работу ходишь, не на танцы». Не было развода в пятьдесят девять и Наташиного: «Мам, ты тоже характер имела». Вдова была женщиной, которую жизнь обидела благородно. Разведённую обижают буднично, почти как будто сама виновата.
Через два дня Лидию Петровну знали на пляже. Точнее, знали шляпу. Она покупала кукурузу не торгуясь, хотя половину потом ела в номере холодной. Раздавала пластырь, пакетик чая, совет, где дешевле персики. Вечерами ходила по набережной с соседками и врала легко, как будто внутри у неё открыли комнату, куда всю жизнь не пускали. Говорила, что муж был «не последний человек», что квартира у моря досталась «по сложной семейной линии», что в молодости её звали работать в дом культуры в Прибалтику. Последнее было почти правдой, только Валерий тогда сказал: «Женщина без семьи — перекати-поле», и она осталась.
На четвёртый день на пляже случился скандал. Женщина в красном купальнике заняла три лежака — себе, мужу и полотенцу, на которое «сейчас придёт подруга». Лидия Петровна сказала, что полотенца путёвок не покупают. Женщина взвилась, муж сделал вид, что спит. Обычно Лидия Петровна отступала: в автобусе, в поликлинике, в очереди за курицей. Но здесь, в шляпе, она перенесла чужое полотенце на пластиковый стул, села на лежак и раскрыла книжку вверх ногами.
— Вы кто такая вообще?
— Отдыхающая. Десять дней имею право.
Колени у неё дрожали, но под длинным платьем этого никто не видел. Вечером супруг из Тулы поднял за ужином стакан компота: «За нашу Лидию Петровну, которая навела порядок на побережье». Все смеялись. Она тоже смеялась, хотя внутри стучало: «Десять дней имею право».
На пятый день позвонила Наташа. Лидия Петровна сидела в холле и мазала плечи кефиром: крем от загара показался дорогим.
— Мам, ты как там? Слушай, у нас неприятность. У Сашки курсы английского, надо доплатить до пятницы. Я думала, у тебя останется с пенсии. Ты же там почти бесплатно отдыхаешь.
Лидия Петровна посмотрела на свои босоножки. На правой оторвалась тонкая перемычка, утром она пришила её белыми нитками, не совсем в цвет. Рядом на диване спал мальчик с надувным кругом вместо подушки.
— Наташ, у меня сейчас нет.
Пауза вышла резкая, будто в трубке распахнули окно.
— В смысле нет? Мам, ну ты же знаешь, английский бросать нельзя. Мы потом тебе вернём.
Она знала это «потом». Оно у них в семье было как старый таз на балконе: всегда мешает, но выбросить жалко. То Наташе на холодильник, то Игорю на резину, то внуку на телефон. Лидия Петровна отдавала, потом месяц считала картошку поштучно и говорила подругам: «Дети есть дети». Говорила так давно, что сама уже не слышала, как устало это звучит.
— Не могу. Я на море.
— Мам, ты странная какая-то. Ты же не девочка. Ну какое море, когда у нас курсы?
Лидия Петровна отключилась. Мимо прошла уборщица Зоя, рыжая, костлявая, с тележкой полотенец. Она украдкой глянула на её пришитую босоножку, и этот взгляд почему-то ударил сильнее Наташиных слов. Через пять минут Зоя вернулась с маленьким тюбиком клея и поставила рядом.
— У меня такой был. Держит кожу. Только пальцы не приклейте.
— Спасибо, деточка, мне не надо.
— Надо. А то будете богатой вдовой с босой ногой.
Лидия Петровна вскинула голову. Зоя не испугалась. Ей было лет тридцать, но глаза старше: она меняла чужие простыни и знала про людей больше, чем им хотелось бы. Видела, как Лидия Петровна заворачивает булочку в салфетку, кипятит воду в банке из-под оливок и пересчитывает купюры у шкафа.
— Я не вдова, — сказала Лидия Петровна.
— Я тоже не деточка.
И они обе засмеялись. Не весело даже, а так, как смеются женщины, когда поймали друг друга на бедности и решили не кусаться.
После этого Зоя стала заходить вечером «проверить полотенца», хотя полотенца были те же. Лидия Петровна рассказала ей не всё, но кусками: про Валерия, про детей, про пальто цвета сливы, которое она прошлой осенью не купила, потому что у внука были кроссовки «совсем убитые». Зоя слушала на подоконнике. Сама она жила в общежитии, копила на курсы массажа и ненавидела слово «перспектива». На шестой вечер она принесла початый крем от загара, оставленный кем-то из отдыхающих. Лидия Петровна сперва обиделась, потом взяла. Взамен купила Зоиной дочке клубничное мороженое и строго сказала: «Это не милостыня, это курортная традиция».
Деньги уходили быстрее, чем она рассчитывала. Шляпа требовала расходов. Человек в белой шляпе не мог вечно сидеть с кипятком и булочкой. Он покупал персики у бабки возле остановки, потому что у той тряслись руки. Давал чаевые официантке, у которой под глазами лежали фиолетовые тени. Сбрасывался на катер, хотя на катере его тошнило.
На восьмой день в кафе её карта не прошла. Она хотела купить мороженое девочкам из Тулы; те уже ждали это как праздник. Терминал пискнул отказом, потом ещё раз. Бармен сделал лицо, которое люди делают, когда хотят не заметить чужого позора. Сзади стояла женщина в красном купальнике, та самая, с лежаком.
— Квартиру у моря, видимо, продали, — негромко сказала она.
Лидия Петровна услышала. Бармен услышал. Девочки услышали, но не поняли. Можно было оправдаться: банк, лимит, ремонт. Можно было уйти, хлопнув шляпой. Но она устала не от разоблачения, а от необходимости играть без антракта.
Зоя, проходившая мимо с подносом стаканов, чуть качнула головой: не воюй за каждую реплику. Лидия Петровна достала конвертик «если совсем». Купила четыре рожка. Один протянула женщине в красном.
— Держите. Сахар иногда помогает от злости.
Та покраснела так быстро, будто её обдали кипятком. Муж рядом кашлянул, подруга уставилась в сторону. Лидия Петровна отдала мороженое девочкам, взяла своё и пошла к морю, чувствуя, как под шляпой мокреют волосы.
Вечером она сидела на песке. Море темнело, пахло рыбой и водорослями. Зоя принесла чай в пластиковом стакане.
— Завтра уезжаете?
— Послезавтра.
— Деньги есть?
— До вокзала есть.
— Я проверяю, а не волнуюсь.
Телефон мигал сообщениями от Наташи: «Мам, ты вообще нормальная? Мы из-за тебя теперь ищем, где занять». Лидия Петровна прочитала и убрала телефон в сумку.
— Я плохая мать? — спросила она буднично, будто расписание автобуса уточняла.
Зоя пожала плечом.
— Не знаю. Моя вообще не спрашивает.
Это было грубовато, почти невежливо, но почему-то стало легче. Лидия Петровна впервые за много лет подумала, что дети могут обидеться и при этом не умереть. Что взрослые люди, даже родные, иногда выживают без её последней купюры.
В последний день она не пошла на экскурсию, хотя уже записалась. Сдала место супругам из Тулы, сказав, что «горы у неё были в юности». На самом деле у неё оставалось слишком мало денег и слишком много моря. Она надела белое платье, приклеенные босоножки и пошла на дальний пляж, где были только плоские камни и ржавая лестница в воду. Купалась долго, неловко, по-старушечьи, но с упрямым удовольствием, не думая, что скажет Игорь, когда узнает: мать вернулась без подарков.
Перед отъездом она зашла к Зое в бельевую. Та подписывала маркером мешки с простынями. Лидия Петровна положила на стол белую шляпу.
— Не выдумывайте, — сказала Зоя. — Мне она куда? Полы мыть?
— На курсы пойдёшь — наденешь. Будешь говорить, что у тебя свой салон, просто ремонт.
Зоя фыркнула, но шляпу не отодвинула. Лидия Петровна поправила на внутренней ленте нитку и вдруг почувствовала, что расстаётся не с вещью. С десятью днями. С женщиной, которая ходила вдоль моря, покупала детям мороженое и не спрашивала дома разрешения на собственную радость.
На вокзал она поехала автобусом. В сумке лежали сухарики от соседки, магнит с дельфином и два персика на сдачу. Телефон снова мигал. Лидия Петровна открыла чат с Наташей и долго смотрела на пустое поле ответа. Писать «прости» не хотелось. Писать «я имею право» было смешно. Поезд тронулся, за окном поползли огни ларьков. Она убрала телефон, достала персик и надкусил. Сок потёк по пальцам. Лидия Петровна не стала искать салфетку. Слизнула сок, как девчонка, и впервые за много лет не посчитала, сколько стоит.