Рита вышла из автобуса на три остановки раньше. Ноги гудели, в сумке лежала пачка распечаток с работы, которые она обещала проверить до понедельника, а в кармане куртки вибрировал телефон. Мать. Третий раз за день.
Она не ответила. Не сейчас. Сначала нужно было просто идти. Чувствовать, как мокрый ноябрьский воздух забирается под шарф, как хрустит под подошвами первый тонкий ледок на лужах, как пахнет выхлопом и чем-то хлебным от ларька на углу. Пятница. Вечер. Два дня впереди, которые можно прожить по-человечески.
Можно. Но вряд ли получится.
Она знала это так же точно, как знала дорогу до дома: четыре квартала, два поворота, подъезд с вечно открытой дверью. Четырнадцать лет одного маршрута. Раньше Костя встречал её у остановки по пятницам. Раньше.
Лифт не работал. Рита поднялась пешком на шестой этаж, считая ступеньки по привычке, которую завела ещё в детстве. Сто четырнадцать. На площадке пахло чужой едой и мокрой тряпкой. Кто-то вымыл пол перед своей дверью, оставив грязные разводы у соседских.
Ключ повернулся мягко. В прихожей было темно.
– Лёня? – позвала она, стягивая ботинки.
Тишина. Потом глухой звук из его комнаты, будто что-то уронили.
– Лёня, я дома.
– Угу.
Одно слово. Дверь его комнаты осталась закрытой. Рита постояла секунду, прижав ладонь к холодному дверному косяку. Раньше он выбегал навстречу. Вытаскивал сумку из рук. Спрашивал, что на ужин. Ему было шесть, потом восемь, потом десять. Потом он перестал.
Четырнадцать ему исполнилось в сентябре. С тех пор слово «угу» стало основой его словарного запаса.
Она прошла на кухню, включила свет. Раковина полная. Кружка с остатками какао на столе, рядом тарелка с крошками. Лёня ел без неё. Ну и ладно.
Рита открыла холодильник. Кастрюля с супом стояла нетронутой. Она сварила его вчера вечером, из тех овощей, что оставались. Морковь, картошка, лук, немного перловки. Нормальный суп. Её мать готовила такой же, только добавляла укроп. Всегда сушёный, из стеклянной баночки на верхней полке.
Телефон снова завибрировал.
Она поставила кастрюлю на плиту и только тогда достала телефон из кармана. Три пропущенных от матери. Одно сообщение от Кости: «Задержусь. Не жди».
Два слова и точка.
Раньше он писал длиннее. Раньше вообще многое было длиннее: разговоры, вечера, поцелуи перед сном. Рита поймала себя на слове «раньше» и усмехнулась. Не смешно. Но усмехнулась.
Она набрала мать.
– Мам, привет. Извини, не могла ответить, на работе была.
– Маргарита, я звоню с обеда. Ты что, совсем?
– Мам, я на работе была. Бухгалтерия, конец квартала.
– У всех конец квартала. А у меня кран течёт. Третий день.
Рита прижала телефон плечом к уху, помешивая суп деревянной ложкой. Ложка была старая, с обожжённым краем. Костя когда-то забыл её на включённой конфорке.
– Я попрошу Костю зайти завтра.
Пауза. Долгая, как целая фраза.
– Костю, – повторила мать таким тоном, словно пробовала это имя на вкус и находила его кислым.
– Да, мам. Моего мужа. Он умеет чинить краны.
– Он много чего умеет. А что толку.
Рита почувствовала, как напряглась челюсть. Старое движение, машинальное. Зубы сжимаются, скулы каменеют. Она знала, что если промолчит, мать продолжит. Если ответит, мать продолжит тоже. Разницы нет.
– Мы приедем завтра к двенадцати.
– Лёню возьмите. Я ему свитер связала.
– Хорошо.
– Он носит вообще свитера? Или у вас сейчас только эти, с капюшонами?
– Мам, суп убегает. Я перезвоню.
Суп не убегал. Но Рита повесила трубку и какое-то время просто стояла, глядя на мелкие пузырьки, поднимающиеся со дна кастрюли. Мерный гул холодильника, потрескивание газа под конфоркой, далёкий звук телевизора из соседней квартиры. Пятничный вечер.
Костя пришёл в девятом часу. Рита услышала, как он долго возится с замком, словно ключ не сразу попадает в скважину. Потом шорох куртки, стук ботинок о коврик.
Он вошёл на кухню и остановился в дверях. Высокий, чуть сутулый, с тёмными кругами, которые за последний месяц стали частью его лица, как родимое пятно или морщина. На запястье те же часы, со стрелкой, застывшей на половине четвёртого. Он носил их второй год, хотя они давно перестали ходить.
– Привет, – сказал он.
– Привет. Суп будешь?
– Не голодный.
Он сел за стол. Подвинул кружку с засохшим какао в сторону, положил руки перед собой. Большие руки с широкими ладонями, загрубевшие от работы. Сейчас они лежали неподвижно, и от этого казались чужими, будто он их одолжил у кого-то и не знает, куда деть.
Рита налила себе суп, села напротив. Ела молча. Костя молчал тоже. Где-то за стеной у соседей засмеялся ребёнок, тонко и заливисто, как звенит стакан, если провести пальцем по краю.
– На работе всё нормально? – спросила Рита, не поднимая глаз.
Он не ответил сразу. Потянулся к солонке, покрутил её в пальцах, поставил обратно.
– Нормально.
Одно слово. Как у сына. Как два эха в одной пустой квартире.
– Костя.
– Что?
– Я спрашиваю не для галочки.
Он посмотрел на неё. Глаза усталые, с красными прожилками на белках. Так бывает, когда человек не плачет, но напряжение копится где-то за глазами, давит изнутри.
– Рит, давай не сегодня. Пятница.
– А когда?
Он пожал плечами. Встал, подошёл к окну, посмотрел вниз. Шестой этаж, двор с детской площадкой, пустая лавочка под фонарём. Свет фонаря разбивался на мокром асфальте, как яичный желток на сковороде.
– Мать звонила, – сказала Рита ему в спину. – Кран у неё течёт. Просит завтра зайти.
– Завтра суббота.
– Я знаю, какой завтра день.
– Я хотел на объект съездить. Посмотреть кое-что.
– На какой объект?
Он не ответил. Рита доела суп, поставила тарелку в раковину, к остальным. Гора немытой посуды напоминала маленькую крепость. Бастион из тарелок, чашек и ложек, за которым кто-то прячется от разговоров.
Она узнала случайно. Не в этот вечер, раньше. Во вторник.
Костя оставил телефон на тумбочке, когда пошёл в душ. Телефон загорелся уведомлением. Рита не собиралась читать. Она вообще никогда не читала его переписку, за все шестнадцать лет. Но сообщение высветилось на заблокированном экране целиком, крупными буквами: «Костян, контору закрывают. Приказ подписан. До Нового года всех рассчитают».
Отправитель: Андрей. Бригадир. Костин друг с первого дня на стройке.
Она положила телефон на место. Костя вышел из душа, вытирая голову полотенцем, и ничего не заметил. Или сделал вид.
С тех пор прошло три дня. Он ни слова. Ни одного. Утром уходил в семь, возвращался поздно. Ел мало. Разговаривал ещё меньше. А Рита ждала, что он скажет сам. Потому что если она спросит первой, он закроется ещё плотнее, как раковина при касании.
Она знала своего мужа. Знала, что он из тех людей, которые несут тяжёлое молча, как мешок с цементом на плече, пока колени не подогнутся. Не от гордости. От привычки. Его отец был таким же: молчал, работал, молчал, работал. А потом лёг на диван и больше не встал. Сорок девять лет. Рита боялась этого слова: «так же».
Лёня вышел из комнаты в половине десятого. Худой, нескладный, на полголовы выше матери. Он рос быстро, и рукава толстовки, купленной в августе, уже едва доставали до запястий. Обкусанные ногти, прищуренный взгляд, телефон в руке, как продолжение ладони.
– Есть будешь? – спросила Рита.
– Я ел.
– Я видела. А нормально?
– Нормально.
Он открыл холодильник, постоял перед ним, закрыл. Открыл снова. Достал пакет молока, налил в стакан, выпил в три глотка. Вытер губы тыльной стороной ладони.
– Завтра к бабушке едем, – сказала Рита.
Лёня замер. Стакан повис в воздухе.
– Зачем?
– Кран чинить. И она тебе свитер связала.
– Мне не нужен свитер.
– Ей нужно, чтобы ты его взял.
Он поставил стакан на стол. Не в раковину. Рита отметила это автоматически, как отмечала все мелочи, из которых складывался портрет её подростка. Стакан на столе, а не в раковине. Грязные носки на полу, а не в корзине. Закрытая дверь. Односложные ответы.
– Пап, привет, – сказал Лёня, проходя мимо Кости, который стоял у окна.
– Привет, Лёнь.
И всё. Два слова туда, два обратно. Как пинг-понг мячиком без отскока.
Лёня ушёл к себе. Дверь закрылась. Костя продолжал смотреть в окно. Рита включила воду и начала мыть посуду.
Она мыла её долго, тщательно, до скрипа. Горячая вода обжигала пальцы, и это было хорошо, потому что давало думать о чём-то конкретном. О температуре воды. О жирном пятне на сковороде. О том, что губка уже старая, надо купить новую. Мысли привязывались к рукам, как верёвки к якорю, и не уносились туда, куда Рита не хотела их отпускать.
– Рит, – сказал Костя за её спиной.
Она закрыла воду. Обернулась. Он стоял, прислонившись к дверному проёму, и теребил ремешок часов. Тех самых, неработающих.
– Ты ведь знаешь, – сказал он.
Не вопрос. Утверждение. Тихое, как выдох.
– Знаю.
– Откуда?
– Андрей написал тебе. Во вторник. Я случайно увидела.
Он кивнул. Медленно, словно голова была тяжёлой. Прошёл к столу, сел. Положил руки на колени.
– Я не знал, как сказать.
– А я не знала, как спросить.
Они помолчали. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Через стену слышался невнятный бубнёж телевизора. На плите остывал суп. Нормальный пятничный вечер, в который кто-то признался в том, что и так было понятно.
Костя рассказывал сбивчиво, подбирая слова, как камни на берегу, осторожно проверяя каждый, прежде чем положить в общую кладку.
Стройка, на которой он проработал одиннадцать лет, заканчивалась. Не в том смысле, что достроили и передали. В том смысле, что компания обанкротилась. Заказчик перестал платить ещё летом. Директор тянул до осени, занимал у кого мог. А теперь всё. Документы в суде. Людей распускают.
– Зарплату за октябрь не отдали, – сказал он. – И за сентябрь только половину.
Рита сидела напротив и слушала. Не перебивала. Не спрашивала «а что ты раньше молчал» и «и что нам теперь делать». Эти вопросы стояли в очереди, как люди на остановке, но она их не пускала.
– Я ходил в два места. Разговаривал.
– И что?
– В одном нужен монтажник. Но оформление серое, без договора. Во втором прораб нужен, но они ищут с допуском, которого у меня нет.
Он замолчал. Потёр лицо ладонями, с таким звуком, будто тёр наждачной бумагой.
– Я найду, Рит. Не в этот месяц, так в следующий.
– Я знаю, что найдёшь.
Она сказала это спокойно. Без надрыва, без жалости, без той интонации, которую Костя ненавидел больше всего: «бедный ты мой». Просто сказала. Как факт. Как «завтра суббота» или «суп на плите».
Но внутри у неё что-то сдвинулось. Не упало и не сжалось. Сдвинулось, как мебель в комнате, когда переставляешь: вроде всё на месте, а ходить неудобно и углы бьют по коленям.
Зарплата Риты в бухгалтерии покрывала коммуналку и продукты. Впритык. Без Костиных денег. С его зарплатой можно было ещё оплачивать Лёнины кружки и откладывать немного. Без неё.
Она не стала считать вслух. Просто подвинула ему тарелку супа.
– Поешь.
Он посмотрел на тарелку так, будто там лежало не первое блюдо, а что-то хрупкое и дорогое. Взял ложку.
Рита не спала до часа ночи. Лежала на своей половине кровати, слушала, как Костя дышит. Он заснул быстро, словно разговор снял с него что-то тяжёлое. Выдохнул и провалился. А она осталась.
Мысли шли по кругу. Деньги. Работа. Мать. Лёня. Снова деньги. Снова мать.
Квартира была тихой, только холодильник гудел ровно и упрямо, как будто ему за это платили. За окном изредка проезжали машины, свет фар ползал по потолку, и Рита следила за ним, как кошка за лазерной точкой.
Она думала о матери. О том, как та звонит по три раза в день и говорит про кран, хотя кран это повод, а не причина. Причина в другом. Зинаида Павловна жила одна уже девять лет, с тех пор как отец ушёл. Не к другой женщине. Просто ушёл. Собрал сумку, сказал «прости» и закрыл за собой дверь. Рите тогда было двадцать девять. Она помнила, как мать стояла в коридоре и смотрела на закрытую дверь, а потом повернулась и пошла на кухню заваривать чай. Ни слова. Ни одного.
С тех пор мать научилась заполнять пустоту звонками. Просьбами. Замечаниями. Кран, лампочка, сквозняк, свитер для внука. Маленькие крючки, которыми она цеплялась за дочь, чтобы не соскользнуть в тишину своей двухкомнатной квартиры на первом этаже, где пахло мебельным лаком и чем-то неуловимо грустным.
Рита убрала волосы за левое ухо. Привычка с детства. Мать делала точно так же. Этот жест передался ей, как цвет глаз или форма подбородка, незаметно и навсегда.
Суббота началась с тишины, которая к десяти утра стала плотной, как ватное одеяло.
Костя встал первым, сварил кофе. Рита нашла на столе свою чашку, полную, с ложечкой рядом. Она не помнила, когда он в последний раз делал ей кофе. Может, месяц назад. Может, два.
Лёня появился в половине одиннадцатого, помятый, с вмятиной от подушки на щеке. Сел за стол, уткнулся в телефон.
– Лёнь, собирайся, – сказала Рита. – Через полчаса выходим.
– Куда?
– К бабушке.
– Я не поеду.
Костя, стоявший у раковины с кружкой, медленно обернулся. Посмотрел на сына. Потом на жену.
– Почему? – спросила Рита.
– У меня дела.
– Какие?
– Мои.
Рита почувствовала, как челюсть снова сжимается. Старый рефлекс. Внутренний голос, похожий на материнский, произнёс: «Вот видишь, распустила мальчишку. Ни уважения, ни порядка».
Она сглотнула этот голос, как сглатывают горькую таблетку.
– Лёня, бабушка ждёт. Она связала тебе свитер.
– Мне не нужен свитер.
– Ей нужно тебя увидеть.
Он поднял глаза. В них было что-то новое, что Рита видела впервые: не подростковое раздражение, а настоящая, взрослая просьба. Не словами. Глазами.
– Мам, пожалуйста. Сегодня нет.
Костя поставил кружку на столешницу.
– Что у тебя? – спросил он негромко.
– Ничего страшного.
– Я не спрашиваю, страшно или нет. Я спрашиваю, что.
Лёня замолчал. Убрал телефон в карман. Посмотрел на отца, потом на мать, потом в окно.
– У Серёги проблемы, – сказал он наконец. – Его мать забрала из секции. Из-за оценок. Мы хотели пойти к тренеру, поговорить. Может, тренер позвонит ей.
– К какому тренеру? – спросила Рита.
– По волейболу. Серёга два года ходит. Для него это... ну... единственное место, где он нормальный.
Рита села. Что-то в его голосе зацепило её, как заусенец за ткань. Слово «нормальный». Четырнадцатилетний мальчик, объясняющий, что для его друга спортзал это единственное место, где он «нормальный». Что это значило про все остальные места?
– Серёга это кто? Сергей Лебедев? – уточнил Костя.
– Да.
– Тот, который к нам приходил летом?
– Да. Он... ну, у него дома не очень.
Он не стал объяснять, что значит «не очень». Рита и Костя переглянулись. Быстрый взгляд, секундный, но в нём уместилось многое. Общее понимание. Общая тревога.
– Во сколько вы к тренеру? – спросил Костя.
– В час.
– Ладно. Поезжай. Но к трём будь дома.
Лёня кивнул. Встал, и Рита увидела, как у него расслабились плечи, будто кто-то снял с них невидимый рюкзак.
– Спасибо, пап.
Он ушёл в свою комнату. Дверь на этот раз не закрыл.
К матери поехали вдвоём. В автобусе было тесно, пахло мокрой одеждой и чьими-то духами, острыми и цветочными. Рита стояла, держась за поручень, а Костя стоял рядом, загораживая её от толпы плечом. Молча. Но плечом.
Она думала о Лёне. О том, как он сказал «единственное место, где он нормальный». О том, что её сын, оказывается, видит чужую боль и пытается что-то с ней сделать. Она не знала этого о нём. Или знала, но забыла за закрытыми дверями и односложными ответами.
А ещё она думала о Косте. О том, что он не стал спорить с Лёней. Не сказал «мы решили, и ты поедешь». Не повторил то, что обычно говорят в таких случаях: «старших надо уважать». Он спросил «что у тебя». И выслушал.
Костя, который три дня молчал о собственной проблеме, услышал чужую с первого раза.
Зинаида Павловна открыла дверь, не спрашивая кто. Стояла в дверном проёме, маленькая, аккуратная, в переднике поверх домашнего платья. Волосы собраны в узел на затылке, в руках кухонное полотенце.
– А Лёня? – первое, что она сказала.
– У него важное дело, – ответила Рита.
– Важнее бабушки?
Костя прошёл мимо, наклонившись, чтобы не задеть притолоку. Переобулся в тапки, которые Зинаида Павловна держала для него специально: серые, войлочные, на два размера меньше, чем нужно.
– Здравствуйте, Зинаида Павловна.
– Здравствуй, Костя. Кран в ванной. Там капает.
Ни «как дела», ни «проходите». Сразу к делу. Мать была такой. Чувства выражала через инструкции.
Рита вошла следом, повесила куртку. В квартире пахло привычно: лак для мебели, сушёные травы, стиральный порошок. Тепло. Густо. Этот запах был её детством, восемнадцатью годами жизни в этих стенах, утренними сборами в школу, вечерним чтением на кухне.
Она прошла в комнату. Всё то же: диван с покрывалом, стенка с книгами, телевизор, включённый на минимальную громкость. Часы на стене, круглые, с маятником. Они тикали громко и ровно, как метроном, отмеряя время, которого у матери было слишком много.
На спинке стула висел готовый свитер. Серый, толстой вязки, с узором на груди. Рита потрогала его. Мягкий. Плотный. На вязку такого свитера уходит неделя, если вязать каждый вечер по три часа.
– Мам, красивый.
– Ему будет велик, – сказала Зинаида Павловна из кухни. – Я на вырост вязала. Вы его не кормите, что ли? Худой как палка.
– Мы его кормим.
– Супом?
– И супом тоже.
Мать появилась в дверях с двумя чашками чая. Поставила на стол, села в кресло. Рита села на диван.
– Что у Кости? – спросила мать вдруг.
– В смысле?
– Не придуривайся. Я вижу. Бледный, осунувшийся. Работа?
Рита отпила чай. Горячий, крепкий, с привкусом старого заварного чайника, который мать не меняла лет пятнадцать.
– У него на стройке проблемы, – сказала она. – Компанию закрывают.
– И что он?
– Ищет.
– Ищет, – повторила мать. – Искать все умеют. Находить не все.
Рита поставила чашку. Медленно. Аккуратно. Чтобы не сказать лишнего.
– Мам.
– Что «мам»? Я правду говорю. Вот твой отец тоже всё «искал». Искал, искал, пока не нашёл дверь на выход.
Вот оно. Всегда вот оно. Любой разговор, любая тема рано или поздно приходила сюда, как река к морю. К отцу. К его уходу. К тому, что мужчины ненадёжны, что жизнь жестока, что верить нельзя никому, кроме самой себя.
– Костя не отец, – сказала Рита.
– Все мужики одинаковые.
– Нет.
Одно слово. Твёрдое, как камень. Мать посмотрела на неё поверх чашки. В глазах не злость. Что-то другое. Что-то похожее на удивление.
Из ванной донёсся звук инструмента, металлический лязг, журчание воды. Костя возился с краном.
– Он хороший человек, мам, – сказала Рита тише. – Он молчит, когда ему плохо. Это не потому что ему всё равно. Это потому что он не хочет нагружать.
– Молчит. Ну-ну. А потом выяснится, что он уже всё решил без тебя.
– Нет. Он вчера рассказал.
– Вчера? А проблемы давно?
– С лета.
Мать покачала головой. Поджала губы. Рита знала эту мимику наизусть: так мать выглядела, когда хотела сказать «я же говорила», но сдерживалась.
– Я не прошу тебя его любить, – сказала Рита. – Я прошу не обесценивать. Мне и так сейчас непросто.
Тишина. Часы тикали. Маятник качался. Мать молчала, разглядывая свои руки на коленях. Маленькие руки, с натруженными пальцами, с ногтями, коротко остриженными. Руки, которые связали внуку свитер, потому что не умели обнять.
– Я не обесцениваю, – сказала она наконец. Голос стал тоньше. – Я боюсь за тебя, Маргарита.
– Я знаю.
– Ты у меня одна.
– Я знаю, мам.
И вот эта фраза, произнесённая два раза подряд, вместила в себя больше, чем весь их разговор. «Я знаю». Не «всё будет хорошо». Не «не переживай». Просто: я знаю. Я слышу. Я здесь.
Костя вышел из ванной с мокрыми по локоть руками и лёгкой улыбкой. Первой за несколько дней.
– Кран починил. Там прокладка рассохлась. Заменил.
– Спасибо, – сказала Зинаида Павловна, и в этом «спасибо» было ровно на полтона больше тепла, чем обычно.
Она налила ему чай. Положила рядом тарелку с печеньем, тем самым, овсяным, которое пекла по воскресеньям.
– Это мне? – спросил Костя.
– Собаке. Конечно тебе. Садись.
Он сел. Взял печенье, откусил. Жевал медленно, старательно, как ребёнок, которого впустили за взрослый стол.
Рита смотрела на них. На мужа, сидящего в тесной кухне её детства, с мокрыми руками и печеньем. На мать, которая подливала ему чай, не спрашивая. На стену за их спинами, где висел старый календарь с фотографией Байкала, оставшийся с позапрошлого года.
И она подумала: вот так это выглядит. Не любовь. Не примирение. Что-то между. Хрупкое, как первый лёд на лужах, но настоящее.
Домой вернулись к четырём. Лёня был уже дома. Сидел на кухне, перед ним стояла тарелка с супом. Наполовину пустая.
– Ты суп ешь? – Рита остановилась в дверях.
– Ну да. Вкусный же.
Она не стала говорить, что вчера этот же суп стоял нетронутым. Просто повесила куртку и села рядом.
– Как с тренером?
– Нормально. Он сказал, что позвонит Серёгиной матери. Типа объяснит, что секция важна и оценки подтянутся. Что он сам за этим проследит.
– Серёга обрадовался?
Лёня помолчал. Опустил ложку.
– Он не обрадовался. Он просто... как будто задышал. Знаешь, когда долго не дышишь под водой, а потом выныриваешь? Вот так.
Рита почувствовала, как что-то горячее поднялось в груди. Не по-книжному. По-настоящему. Тепло, которое начинается в солнечном сплетении и расходится к рёбрам, к ключицам, к горлу. Она положила руку на стол, рядом с его локтем. Не обняла, не погладила. Просто положила рядом.
Костя вошёл, стянул ботинки.
– О, суп, – сказал он.
– Налить? – спросил Лёня.
Костя замер на секунду. Потом кивнул.
– Давай.
Мальчик встал, достал тарелку из шкафа, налил суп. Поставил перед отцом. Костя сел. Взял ложку.
Они ели молча, все трое. Рита не ела, просто сидела. Слушала, как стучат ложки по тарелкам, как гудит холодильник, как за окном начинает темнеть ноябрьский вечер, серый и ранний.
Вечером Рита сидела с документами за кухонным столом. Распечатки с работы, те самые, что таскала в сумке два дня. Цифры плыли перед глазами, не складывались в строчки. Она отложила ручку.
Костя сидел в комнате, тихо. Она слышала, как он листает что-то на телефоне. Наверное, вакансии. Или новости. Или просто водит пальцем по экрану, чтобы руки были заняты.
Лёня в своей комнате разговаривал с кем-то через наушники. Голос негромкий, ровный. Иногда смеялся. Нормальный смех четырнадцатилетнего мальчика, который помог другу и теперь может позволить себе смеяться.
Рита откинулась на спинку стула. Закрыла глаза.
Она думала о том, что утром, когда Костя рассказал, она не заплакала. И потом, у матери, не заплакала. И сейчас не плакала. Не потому что была сильной. Потому что ещё не понимала масштаба. Или понимала, но отодвигала.
Деньги кончатся к январю, если Костя не найдёт работу. Лёнины кружки придётся оплатить заранее или отменить. Мать будет звонить и говорить «я же предупреждала». Начальник на работе будет требовать переработки, которые Рита и так делала бесплатно.
Всё это она знала. Всё это стояло в очереди, как те вопросы, которые она не задала вчера Косте.
Но сейчас, в эту минуту, в субботний вечер, с распечатками на столе и звуком Лёниного смеха за стеной, она вдруг подумала о другом.
О том, что Костя починил матери кран. Что мать дала ему печенье. Что Лёня налил отцу суп. Что Серёга «задышал». Что она сама села рядом с сыном и положила руку на стол.
Мелкие вещи. Настолько мелкие, что их легко не заметить. Как монеты, рассыпанные по полу: каждая по отдельности ничего не стоит. Но если собрать.
Она открыла глаза. Встала. Прошла в комнату.
Костя сидел на диване, телефон в руке, экран погасший. Он не смотрел в него. Он смотрел перед собой, на стену, где висела фотография в рамке. Они втроём на море, Лёне семь лет, Костя загорелый, Рита в белой панамке. Все улыбаются.
– Кость.
Он повернул голову.
– Я завтра поговорю с Петровной из соседнего отдела. У её мужа строительная фирма в области. Не большая, но стабильная. Может, им нужен человек.
Он моргнул. Потом ещё раз.
– Рит, ты не должна...
– Я не должна. Я хочу.
Он опустил телефон. Посмотрел на свои руки. На часы с остановившейся стрелкой.
– Я эти часы починю, – сказал он вдруг. – Давно надо было. Там, наверное, батарейка просто.
– Наверное.
– Завтра куплю.
Она села рядом с ним. Не близко, но и не на другом конце дивана. На расстоянии вытянутой руки. Этого было достаточно.
Лёня вышел из комнаты в одиннадцатом часу. В руках свитер, тот самый, от бабушки. Серый, толстой вязки, с узором на груди. Он стоял в дверях и держал его, как держат подарок, который не ожидали получить.
– Мам, он мягкий.
– Я знаю. Бабушка неделю вязала.
– Скажи ей спасибо.
– Сам скажи. Позвони ей.
Он помялся. Потом достал телефон, набрал номер. Отошёл в коридор. Рита слышала его голос, приглушённый, непривычно тёплый.
– Баб, привет. Это Лёня. Спасибо за свитер. Мягкий очень.
Пауза. Наверное, мать что-то отвечала. Долго.
– Да, буду носить. Буду. Обещаю.
Рита посмотрела на Костю. Костя посмотрел на неё. Ни один из них не улыбнулся. Но что-то в воздухе между ними изменилось. Как будто кто-то приоткрыл форточку в комнате, где было душно.
Лёня вернулся, телефон в кармане.
– Она заплакала, – сказал он растерянно.
– Это нормально, – ответила Рита.
– Почему?
– Потому что ты позвонил.
Он постоял ещё секунду, натянул свитер через голову. Серая вязка легла на его худые плечи, длинные рукава закрыли запястья. Велик, конечно. Бабушка на вырост.
– Ну как? – спросил он.
– Подходит, – сказал Костя.
Лёня кивнул и ушёл к себе. Дверь осталась открытой.
Ночью Рита лежала без сна. Но не так, как вчера. Вчера тишина была пустой, а мысли крутились, как бельё в стиральной машине, без остановки, без результата. Сегодня тишина была другой. Заполненной. Звуками, которые собирались за день и теперь тихо оседали на дно сознания, как сахар на дне чашки.
Стук Костиного инструмента в ванной у матери. Щелчок чайника. Ложка по тарелке. Лёнин голос в телефоне: «Спасибо за свитер».
Рита повернулась набок. Костя спал, дыхание ровное. На тумбочке лежали его часы. Стрелка всё ещё стояла на половине четвёртого.
Завтра он купит батарейку. Или не купит. Это не так важно.
Важно то, что он сказал: «Починю». Не «надо бы». Не «как-нибудь». А «починю».
Рита закрыла глаза.
За окном шёл мокрый снег, первый в этом году. Он ложился на подоконник тонким слоем и тут же таял, оставляя мокрые следы на стекле. К утру его не останется. Но пока он был, и в свете фонаря казался тёплым, хотя был холодным.
Она заснула с этой мыслью. Не то чтобы всё наладится. Не то чтобы всё будет легко. Просто: они есть. Все четверо. Мать, муж, сын и она сама. Со своими закрытыми дверями, нечинеными часами, недосказанными словами и связанными свитерами.
Утром будет воскресенье. Что-нибудь получится.
А может, и нет. Но утро будет.