Она начала ещё в машине.
— Ты опять молчишь. Я тебе что-то говорю, а ты молчишь. Как со стеной. Вот скажи честно: ты вообще меня слышишь?
Я перестроился в левый ряд. Стрелка спидометра дрожала на девяноста.
— Слышу.
— Ни черта ты не слышишь. Я тебе вчера полчаса рассказывала про отпуск, про то, что Костик предлагает дом на август, а ты сидел и кивал как болванчик. Утром я спросила: «Ну что, берём?» А ты: «Что берём?» Понял? Ты даже не помнишь, о чём речь.
— Я устал. Две смены подряд.
— Ой, да все устают. Я тоже устаю. Но я же как-то помню, что мне говорят. Я же как-то интересуюсь. А тебе вообще плевать. Тебе плевать на меня, на отпуск, на всё. Ты живёшь как в аквариуме. Смотришь сквозь стекло и ни черта не видишь.
Она резко выключила музыку. В машине стало тихо. Только шины шумели по асфальту.
— Ты хоть раз за последний год спросил, как у меня дела? Не «что купить», не «Мишка поел?». А просто — как у меня дела? Как я себя чувствую?
Я попытался вспомнить. Прокрутил в голове последние месяцы. Работа, дом, работа, больница с Мишкой, опять работа. Когда я спрашивал её о чём-то, кроме быта? Я не смог вспомнить.
— Вот видишь, — она хмыкнула. — Даже сейчас молчишь. Слепой. В прямом смысле.
Я сжал руль, но ничего не ответил. Через пять минут мы подъехали к дому Костика. Ксюша поправила макияж, щёлкнула зеркальцем и вышла из машины. Я остался сидеть, глядя на чужой особняк с колоннами и светящимися окнами. Оттуда уже доносилась музыка и чей-то пьяный смех. Хотелось развернуться и уехать обратно, но я заглушил двигатель и пошёл следом.
---
Внутри было шумно и душно. Человек пятнадцать толпились в гостиной, кто-то курил на веранде, кто-то играл в бильярд на втором этаже. Костик, хозяин вечера, возник из толпы и сунул мне бутылку пива.
— Серёга, здоро́во. Ты чё как на похороны? Расслабься, все свои.
Я кивнул. Открыл пиво. Глотнул. Тёплое. Как всегда.
Ксюша уже растворилась где-то в толпе. Я видел только её затылок, потом плечо, потом руку с бокалом. Она смеялась, запрокидывая голову, и трогала кого-то за локоть. Кого — я не видел. Может, и к лучшему.
Я сел в углу дивана, подальше от центра.
Рядом сидел какой-то парень в дорогой рубашке и листал телефон. Я его не знал. Наверное, кто-то из новых знакомых Костика. Мы не поздоровались.
Через полчаса гостей позвали к столу. Я сел с краю, Ксюша — напротив, в центре внимания. Рядом с ней оказался тот самый парень в дорогой рубашке. Он что-то наливал ей в бокал и негромко говорил. Она наклонялась к нему, слушала, кивала. Пару раз коснулась его запястья. Легко, мимолётно, но я заметил. Мужик всегда замечает такие касания, даже если потом врёт себе, что ничего не видел.
И началось.
— ...а мой муж вообще ничего не замечает, — Ксюша повысила голос, чтобы слышали все. — Я ему говорю: «Серёж, посмотри на меня». А он смотрит сквозь. Как будто я пустое место.
Гости заулыбались. Кто-то хмыкнул. Женщины закивали с пониманием.
— Да ладно, Ксюш, — сказал Костик, пережёвывая мясо. — Нормальный мужик. Работает много.
— Работает он много, — она усмехнулась. — А на меня времени нет. И на Мишку нет. Он даже не помнит, в каком классе сын учится.
Я сжал вилку. В прошлом месяце я ходил на родительское собрание. Но возражать сейчас значило бы устроить скандал, а скандал — это то, чего она и добивалась.
— Он у меня вообще слепой, — продолжала Ксюша, отпивая вино. — И глухой. Идеальный муж. Не видит, не слышит, не мешает.
Смех за столом стал громче. Костик толкнул меня локтем: «Ну ты даёшь, Серёга». Лена, его жена, нервно поправила салфетку и отвела глаза. Кто-то из незнакомых женщин посмотрел на меня с жалостью, от которой захотелось провалиться сквозь пол.
— Ксюш, может, хватит? — негромко сказал я.
Она подняла бровь.
— А что такого? Это же шутка. Ты что, шуток не понимаешь?
— Это не шутка. Ты меня при всех...
— Что? Унижаю? — она развела руками. — А ты сам-то что делаешь? Ты меня уже год унижаешь своим безразличием. Я прихожу домой — ты в телефоне. Я ложусь спать — ты на диване. Я говорю с тобой — ты киваешь. Ты вообще живой?
Повисла тишина. Громкая, звенящая, как натянутая струна. Костик перестал жевать. Лена опустила глаза в тарелку.
Я отодвинул стул. Встал.
— Я выйду на воздух.
— Конечно, выйди, — бросила она в спину. — Это ты умеешь.
---
На веранде было холодно. Я стоял, облокотившись на перила, и смотрел в темноту. Внутри что-то дрожало мелкой противной дрожью, как будто я выпил лишнего, хотя я выпил всего полбутылки пива.
Сзади скрипнула дверь. Я думал — Костик. Или Лена. Но это был тот самый парень из-за стола. В дорогой рубашке, с бокалом в руке. Он встал рядом и тоже уставился в темноту.
— Серёж, да?
— Допустим.
— Андрей, — он протянул руку.
Я пожал. Ладонь была сухой и холодной.
— Слушай, я хотел сказать... ну, насчёт Ксюши... это она зря. Правда. Так нельзя.
— Ты кто вообще? — спросил я, не поворачиваясь.
— Друг. Ну, знакомый. Через Костика. Мы с Ксюшей иногда пересекаемся. На таких вот... посиделках.
— Я тебя раньше не видел.
— А я тебя видел. Ты просто не замечаешь.
Он сказал это без улыбки, но что-то в его голосе заставило меня повернуться и посмотреть на него внимательнее. Лет тридцать пять. Хорошая стрижка. Дорогие часы. Пальцы, которыми он крутил бокал, — длинные, ухоженные, без мозолей. Он не был похож на человека, который работает руками.
— Ты что-то хотел? — спросил я.
— Да нет. Просто... тяжело смотреть.
— На что?
— На вас. На неё. Ты хороший мужик. Она тебя не ценит.
Я усмехнулся.
— А ты, значит, ценишь?
Он помолчал. Отпил из бокала. Посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.
— Может, и так.
— В смысле?
Но он уже развернулся и ушёл обратно в дом, оставив меня одного с холодным воздухом и непонятным чувством, что разговор был не просто так.
---
Я вернулся за стол минут через десять. Гости уже доедали горячее. Ксюша сидела на прежнем месте, но теперь рядом с ней сидел Андрей. Не стоял, не проходил мимо — сидел. Рядом. Его плечо почти касалось её плеча. Она что-то говорила ему, наклонив голову, и он слушал с той полуулыбкой, которая бывает у людей, давно переставших стесняться друг друга.
Я сел на своё место. Взял бокал. Сделал глоток. Виски обжёг горло.
— О, Серёж вернулся, — громко сказала Ксюша. — Ну что, проветрился?
— Проветрился.
— Молодец. А то сидишь с таким лицом, будто у тебя что-то украли.
Андрей тихо фыркнул. Ксюша покосилась на него, и они обменялись быстрым взглядом. Слишком быстрым. Слишком понимающим.
Я допил виски. Налил ещё.
— Ксюш, а ты расскажи ту историю, — вдруг сказал Андрей. — Про то, как ты дома одна сидела, а он с друзьями в баню уехал.
Ксюша бросила на него короткий взгляд. Мне показалось — предупреждающий.
— Да ну, скучная история.
— Да ладно, расскажи. Пусть народ знает, какой у тебя заботливый муж.
— Андрей, не надо, — сказала она тише. Но он уже повернулся к гостям.
— Там суть простая. У Ксюши день рождения. Она ждёт мужа с работы, накрыла стол, приготовила ужин. А он приходит и говорит: «Я с пацанами в баню». И уходит. В её день рождения.
Я поставил бокал на стол.
— Это было три года назад. У моего друга был развод, он позвал нас, мы сидели, обсуждали. Я предупредил Ксюшу за неделю.
— Предупредил, — Андрей кивнул. — Только она всё равно сидела и плакала. Мне потом рассказывала.
Я поднял голову. Посмотрел на него. Потом на Ксюшу. Она сидела белая как мел.
— Когда рассказывала?
— Что?
— Когда она тебе это рассказывала?
Андрей помолчал. Покрутил бокал в пальцах. Улыбнулся уголком рта.
— Да какая разница. Недели три назад. Мы кофе пили. Она вообще много чего рассказывала. Про тебя. Про то, какой ты невнимательный. Как не замечаешь, что она не ночует дома. Как ты...
— Андрей! — Ксюша резко встала. — Выйдем на минуту.
— Зачем? Мы же разговариваем. Мужик имеет право знать, что ты о нём думаешь.
— Это не твоё дело!
— А чьё? — он повернулся к ней и посмотрел снизу вверх, не вставая со стула. — Ты мне полгода рассказывала, какой он плохой. Я слушал. А теперь, когда я хочу ему сказать — ты вдруг против? Определись уже.
Полгода. Слово повисло в воздухе. Я посмотрел на жену. Она стояла, вцепившись в спинку стула, и тяжело дышала. Лицо пошло красными пятнами от шеи к щекам.
— Полгода? — переспросил я.
— Серёж, он всё перевирает...
— Я ничего не перевираю, — Андрей откинулся на стуле. — Ксюша, я устал. Ты правда устал. Ты звонишь мне, когда он на смене. Ты приезжаешь, когда он на сутках. Ты говоришь, что хочешь развода, а сама ничего не делаешь. Я не могу больше. Надоело. Пусть он знает.
В гостиной стало тихо. Так тихо, что я услышал, как на кухне капает вода из крана. Костик замер с куском мяса на вилке. Лена прижала ладонь ко рту. Какая-то женщина в углу перестала дышать.
— Приезжаешь куда? — спросил я. Мой голос звучал глухо, как через подушку. — На сутках — это когда?
— Серёж, давай выйдем, — Ксюша шагнула ко мне. — Давай поговорим наедине. Пожалуйста.
— На сутках — это когда? — повторил я, глядя на Андрея. — Отвечай.
Андрей пожал плечами.
— Да много раз. У меня квартира на Ленинском. Она приезжала, когда ты на сутках. Или когда ты к матери ездил. Она говорила, ты не заметишь. Что ты вообще ничего не замечаешь. Слепой, говорит. Удобно.
— Удобно, — повторил я.
Стул подо мной скрипнул. Я не помнил, как встал, но я уже стоял. Ксюша попятилась назад, выставив руки перед собой.
— Серёж, я всё объясню. Только не здесь. Давай уедем. Пожалуйста.
— Объясни здесь.
— Я не могу. При всех...
— Ты полчаса назад унижала меня при всех, — сказал я. — Теперь объясняй.
Она открыла рот. Закрыла. По щекам потекли слёзы. Тушь поплыла. Но сейчас это не вызывало во мне ничего. Только пустоту, холодную и звонкую, как колодец.
— Я... я запуталась, — прошептала она. — Я не знаю, как это случилось. Всё как-то само. Я не хотела делать тебе больно...
— Ты приезжала к нему домой, — медленно, по слогам, проговорил я. — Ты врала мне. Полгода. Ты сегодня привезла меня сюда, чтобы при всех выставить дураком и подготовить развод. А теперь говоришь, что не хотела делать мне больно?
— Это не так! Я не специально...
— А как? Случайно? Ты случайно легла с ним в постель? Случайно забыла сказать, что не ночуешь дома? Случайно называла меня слепым, пока он...
— Хватит! — она зажмурилась, сжала кулаки. — Хватит, хватит, хватит! Да, я спала с ним! Да, я врала! Потому что ты мёртвый! Ты неживой! Ты был не муж, ты был мебель! Я год пыталась до тебя достучаться. Год! А ты ничего не видел!
— Я работал. По двенадцать часов. Чтобы у тебя было это платье. И эти туфли. И отпуск, который ты хотела.
— Мне не нужны туфли! Мне нужен был ты! Живой! Настоящий! Который смотрит на меня и видит! А ты смотрел и не видел! Ты даже сейчас смотришь, а я не понимаю, что ты чувствуешь! Ты вообще что-то чувствуешь?!
Она кричала и плакала одновременно. Гости сидели, вжавшись в стулья. Андрей молчал, глядя в стол. Его самоуверенность куда-то испарилась. Теперь он выглядел как человек, который пожалел о том, что начал этот разговор.
— Ты правда хочешь знать, что я чувствую? — тихо спросил я.
— Да.
— Ничего. Ты была права. Я мёртвый. Ты меня убила.
Я снял кольцо. Обручальное. С желтоватой полоской на внутренней стороне — оно натёрло мне палец за пять лет, и я привык к этой боли так же, как привык к ней самой. Я положил кольцо на стол. Рядом с её бокалом, в котором ещё плескалось красное вино.
— Ксюша, не надо, — прошептала Лена. — Вы потом пожалеете оба.
— Уже поздно, — сказал я. — Уже всё.
Я развернулся и пошёл к выходу. Проходя мимо вешалки, сдёрнул свою куртку, не глядя, и толкнул входную дверь. Холодный воздух ударил в лицо. Сзади хлопнула ещё одна дверь, и я услышал быстрые шаги по гравию.
— Серёж, подожди! Пожалуйста! Одну минуту! — она догнала меня уже у машины. Босиком. На гравии. В своём дурацком шёлковом платье, которое стоило половину моей зарплаты.
Я обернулся. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на меня. Глаза мокрые, волосы растрёпаны, руки дрожат. Она ждала, что я что-то скажу. И я сказал:
— Ты знаешь, что самое страшное? Самое страшное — не то, что ты с ним спала. Самое страшное, что ты получала от этого удовольствие. Не от секса — от того, что я не знаю. От того, что ты умнее. Что ты меня обманываешь, а я как дурак варю свои швы и ни о чём не догадываюсь. Ты этим наслаждалась. И сегодня ты хотела насладиться ещё раз — при всех. Чтобы друзья увидели, какая ты страдалица, а я — слепой идиот.
— Это не так...
— Так. Ты сегодня за столом была счастлива. Впервые за год. Я видел. Ты была счастлива, когда меня унижала. Вот что страшно. Не измена. А это. То, что тебе это нравится.
Она закрыла лицо руками и зарыдала. Плечи тряслись. Стояла босиком на холодном гравии и плакала. Я смотрел на неё и не чувствовал жалости. Только усталость. Глухую, свинцовую, многомесячную усталость.
— Я отвезу тебя домой, — сказал я. — Садись.
— Я не хочу домой...
— Садись, я сказал.
Она села. Я захлопнул дверцу, обошёл машину и сел за руль. В салоне пахло её духами, и этот запах теперь казался мне чужим и тошнотворным. Я опустил стекло. Холодный ветер ворвался в салон.
Мы ехали молча. Она отвернулась к окну, плечи всё ещё вздрагивали, но слёз уже не было. Когда до дома оставалось минут десять, она вдруг заговорила. Тихо, не поворачивая головы.
— Я знаю, что ты меня не простишь. И не надо. Я сама себя не прощаю. Но я хочу, чтобы ты знал — я не специально. Я правда пыталась. Первый год. Второй. Я пыталась до тебя достучаться. А потом перестала. Просто перестала. И когда появился Андрей... он был не как ты. Он смотрел. Слушал. Ему было интересно. А ты... ты был как стена. Тёплая, живая, но стена.
— Стена не изменяет, — сказал я.
Она замолчала. Я затормозил у подъезда. Выключил двигатель. Посидел, глядя на тёмные окна нашей квартиры. Там, на втором этаже, спал Мишка. Маленький. С медведем под мышкой. Он не знал, что сегодня случилось. Он вообще ничего не знал.
— Завтра я отвезу Мишку к твоей матери, — сказал я. — Побудешь пока там.
— А ты?
— А я подумаю.
— О чём?
— О том, как нам жить дальше. И жить ли вообще.
— Серёж... — она повернулась ко мне, но я уже открыл дверцу и вышел.
Дома я постелил себе на диване. Она ушла в спальню и закрыла дверь. Я лежал и смотрел в потолок. Там была трещина, тонкая, извилистая, как русло пересохшей реки. Мы купили эту квартиру пять лет назад. Ксюша тогда сказала: «Ничего, заделаем». Я сказал: «Потом». Так и не заделали. Я думал — трещина только на потолке. Оказалось — везде. Везде, куда ни посмотри.
---
Утром я отвёз Мишку к тёще. Он всю дорогу болтал про новую игру, про собаку, которую видел во дворе, про то, что хочет мороженое, хотя было ещё девять утра. Я слушал его и думал: он ещё не знает. Он ещё живёт в мире, где папа и мама вместе, где дом — это крепость, а не место, куда не хочется возвращаться.
Вечером я сидел на кухне и смотрел в одну точку. Ключ в замке повернулся. Она вошла. Поставила сумку. Села напротив. Молчала минуту, две, три. Потом сказала:
— Я не знаю, что делать. Я всё разрушила. Я виновата. Я знаю. Но я не знаю, что теперь.
— Я тоже не знаю.
— Может, нам попробовать... разойтись на время? Пожить отдельно?
— Может.
— Или наоборот — попробовать... начать сначала? Ты и я. Без вранья. Без этих игр. Просто сесть и поговорить. Первый раз за пять лет. По-настоящему.
Я поднял на неё глаза. Она сидела, сгорбившись, в старом свитере, без макияжа, с красными от недосыпа глазами. Она была некрасивой, уставшей, потерянной. И в этот момент она была настоящей. Наверное, впервые за много месяцев.
— Я не знаю, что мне делать, — прошептала она. — Я всё разрушила. Скажи мне, что делать.
Я встал. Подошёл к вешалке. Снял её куртку. Положил на стол рядом с ней.
— Уходи.
Она подняла голову. Глаза расширились.
— Что?
— Уходи. Сейчас. Я не могу на тебя смотреть.
— Серёж...
— Я не могу. Понимаешь? Не могу. Каждый раз, когда я на тебя смотрю, я вижу его. В моей постели. В моём доме. Я не смогу так жить. Лучше никак, чем так.
Она замерла. Рука потянулась к чашке, но чашки не было — я ничего ей не наливал. Она просто сидела и смотрела на меня. Секунду. Две. Десять.
Потом встала. Медленно. Взяла куртку. Пошла к двери. У порога обернулась.
— Я буду у мамы. Если что.
Я молчал. Она постояла ещё секунду, ожидая хоть слова. Я не сказал ничего. Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. В прихожей остались только её тапки. Я смотрел на них и не чувствовал ничего. Совсем ничего.
---
А что бы вы сделали? Она говорит, что попробует. Что хочет начать сначала. Что всё осознала. Но доверия больше нет. Есть только привычка, общий ребёнок и пять лет жизни. Можно ли с этим жить дальше? Или это уже не семья, а просто совместная аренда квартиры?