Встретились мы с ВС прошлым летом, ну, где-то под осень. Прилично так встретились, хорошенькими. Это когда он ещё на велике приезжал место в моём новом гараже под свой лесапед столбить. Говорили про то про сё, иногда по несколько раз про то, потом несколько кругов про сё. Меня всего запутал, голову совсем «вскружил». Говорю ему:
– Ты же сам мне сказал: Ольга К…ва.
А он:
– Не ври! Я сказал тебе: Как – её зовут. А ты опять меня спрашиваешь: «Ольга К…ва?» И я тебе снова ответил: «Как» – её зовут. Но ты заново за своё, спьяну ни хрена не понял: как первоклассник с таблицей умножения вошкаешься, и всё без толку. Вот теперь снова говорю: познакомься, ту девку, которую ты нагло пытался соблазнить в её доме на берегу реки, звали Как. А как её звали – я не знаю. Ты же её баяном соблазнял, должен был знать или хотя бы спросить для приличия. Вспомнил? … Вот, вспомнил. Понял ли теперь или овсё твоя память намертво заскорузла?
Я сделал вид, что всё помню, всё знаю, все свои перемещения контролирую, что память моя крепка, а кони наши быстры, и быстры настолько, что хрен догонишь, пока до смерти не загонишь. А ВС уже по хрен мороз и инсинуации с поимённым распознаванием лиц, мною примеченных в тени берёз и сосен липовых аллей, чешет репризы других постановок МХАТ по Малой Бронной.
– Черня, мы с тобой завтра не встанем. Не встанем, если вон ту бутылочку коньяка ещё не усугубим на стременной посошок. Вонака она у тебя на шкафу стоит и всеми пятью звездами армянского Арарата мне улыбается.
– Это не коньяк, – поддержал я разговор, тщательно проговаривая каждое слово слегка трезвым умом. – Это не коньяк, это настойка мокрицы.
– О, мокрица?! Это та, что везде на огороде растёт и картошку мне заси…ет? Я слышал, её тоже пьют от чего-то? А мы её вонака в канаву бехтерями вываливаем.
– Пьют, но как лекарство по капельке, чтобы не захолонуло на подвиги.
– На какие такие подвиги? Я же помню, что мне ещё Валя Сухопарова говорила: «Вася, пей мокрицу и всё пройдёт». Она худого не посоветует. А может, и не Валя, ну, не Валентина Васильевна. Может, Наталья Николавна, дочка её, она ведь тоже в этом разбирается. Тоже вроде не она. Ну-ко, кто у нас ещё медички?
– Галина Николаевна, Евгения Васильевна. Лена Ивановна, может? – напряг я свои остатки трезвости.
– Нет, Лена Ивановна – учитель, Кокорина-то. А так ни твоя Лена, ни моя жёнка, хоть Ленами и зовутся, а настоек нам с тобой не подадут и не предложат. Для них мы и без настоек орлы. Правда же?! – то ли спросил, то ли утвердительно изрёк ВС.
– Орлы, конечно. Если не мы, то кто!
Пьяным проникновением в реальность достал я с высоты едва поднимающихся рук настойку из мокрицы и несу ставить на стол.
– Видишь, – говорю, – люди мокрицу за сорняк держат, в придорожные канавы без зазрения совести вываливают, а мы с тобой это непотребство будем теперь с пользой для себя и семьи по капельке принимать. – И набулькал по полному с бугорком.
Выпили. Поморщились. Вкус как бы малоприятный, даже противный, но что не сделаешь ради семьи – накапали ещё с бугорком и, не морщась, замахнули. Мокрица не сразу, но после нескольких мгновений тишины подействовала в лучшую сторону, и пока нас не потянуло восвояси, подтянул новую тему для «лечения от ВС»:
– Ты чего нас пугаешь?
– Я не пугаю, я пока предупреждаю о последствиях твоей распутной жизни.
– Да я не про это же, не про себя.
– А я про это, – перебил меня ВС. – Я смотрю, ты вообще все берега попутал: где лево, где право – не различаешь. Ты уж определись, на чьей ты стороне. Стороне добра или стороне разврата и беспутства. Если ты на стороне добра, то почему я этого в своём погребке не ощущаю? Вчерась заходил – та же самая картина, что и по осени: ничего в моём пивном погребке не поменялось. Сегодня спускался, думал, может быть, не заметил чего или вдруг чего-то да и изменится? Нет, ни хрена, ни хренушечки – всё так же, всё те же: пустота здоровается со мной и говорит «Привет», и голодное эхо девяностых в надежде отвечает: «Здравствуйте», ну, в том смысле, что «Привет», и у виска пальцем крутит. Ни на майские, ни на Великую Победу – ничего не принёс мне для празднования. … Ну и что, что я был в больнице? Не при смерти же был. Туннели белых кругов стороной прошли. … А ты и рад, что чуть не уходил меня. Малёхо до белых тапочек не довёл своими причудами. Вот скажи, если я мяну, кто тебе будет руки вправлять, которые, как я погляжу, у тебя овсё не подымаются? А тебе ещё робить и робить на наш пенсионный фонд России: не поднятую Целину с Магниткой поднимать и Центробанк в юрисдикцию Москвы, как блудницу в подвенечном платье невесты под марш Мендельсона вводить, чтобы он и рыпнуться не мог без нашего президента…
Вот скажи-ко мне, а ты кого-то важного в своей Москве видал? Так чтобы важней тебя: при портфеле и в мундире из зелёного драпового сукна с красными лампасами, при погонах золотых с висюльками, и чтобы папаха из кучерявого каракуля и шашка наизготове была? … Не видал??? … Чего? Важнее тебя никого нет? … Ну, это и без тебя понятно, что с золотыми унитазами, мраморными до неба лестницами с античными скульптурами и красными ковровыми дорожками, золотыми зубами в полный рот – тебе равных нет: ты самый важный. А президент наш тоже не так важен, как ты? … Чего у него нет? Мундира с лампасами и каракулевой папахи? Неужели наш президент настолько беден, что папаху себе купить не может? … Ни к чему она ему? Ему ни к чему: мне бы отдал, подарил с барского президентского плеча и бурку в придачу. Я бы в папахе с шашкой на бурке стал гарцевать галопом и в рысь пускался. … Конечно, на Сивке-Бурке, вещем каурке, по лесам, по долам поверх гор с косогорами, выше облак…
Ты, Черня, конечно, от мокрицы пьян и вне себя, но всё рано, ври да не заговаривайся. Придумывай, но не так, чтобы мы с приставами к тебе гурьбой явились с флагами и мигалками для конфискации твоей броской донельзя нищеты. Я же не могу уважаемых людей со службы поднимать по ночам. Ты же знаешь, я лучше в яблочко, в самое перекрестие, чтобы и вопросов не возникало, чем пальцем в небо или в молоко отписываться. Отстрелялся по целям – и гуляй, Вася, в том смысле, что свободен на вечер. А иначе мне беда бедно приходится в таких ситуациях, когда анонимка вроде как на олигарха, а по приезде раскулачивать приходится нищету казанскую. Ты мне правду говори…
Как ты, Черня, не поймёшь, что в русском языке синонимов нет? Раз я сказал, что мне «беда бедно», то это: беда бедно. Не обидно, не плохо, не очень плохо, а бедно и беда. Вот прям словами не передать и глубину моего состояния не выразить, а ощущения мерзости и возмущённости во всём теле не описать. Следующую стадию возмущения моего только матом можно высказать, и то не точно, а вокруг да около, в лапте по морю. А это уже не русский, а международный язык, между прочим. А вокруг нас с тобой, – ВС обвёл рукой вокруг себя, чуть не зацепив бутылку с зельем, – иностранцев нет, если только шпионы и нелегалы из прибалтийских республик шлындают. И матом в международных отношениях на международном уровне только Лавров себе позволяет, и то в мыслях, не вслух произносит. Так что мы с тобой не МИД, и ни Мисс, ни Пис нам не помощники. … Как причём тут Мис и Пис?! Следи за логикой: МИД – Мис – Пис: каждое слово из трёх букв и не из тех букв, которые всему миру известны, потому что обычно на заборе пишут. Вот скажи, как, меняя одну букву, из МИДа в Москве через родину поэтессы Ольги Фокиной Корнилово к Пису в Архангельск на дачу добраться? Не знаешь. Вижу, что не знаешь. Я тебе показал как: МИД-Мис-Пис: детская загадка. Причём, наших с тобой друзей все знают и Миса, и Писа. Усёк мои глубокие познания в международных делах? А ты говоришь: «Деревня!». Мы и в деревне такие навороты мастить умеем, что городским и не под силу наши замыслы разгадать. А это и есть дипломатия, когда красиво и понятно сказано, но никто из чужаков не понял, только свои и те, кому надо.
Надо будет Вере Михайловне свою кандидатуру предложить зама по иностранным делам. Устосалась девка одна без помощников, а тут я такой рьяный знаток и дока в международных делах и праве. Где она ещё такого здесь найдёт? Или ты против моей кандидатуры на пост министра Красной по социальному развитию международных связей страны Советов с зарубежными странами от «Единой России»? Может быть, ты сам претендуешь на распространение великого и могучего в окрестностях Выйского уезда Малопинежья? … Нет, тебе не потянуть такую ношу ответственности в родимых краях, тем более от самой «Единой России». Ты, наверно, и на Вые-то не бывал? … А на Хорнеме? … А в Демьяново и в Тиневе? … Не бывал. Вот и всё: твоя кандидатура не прошла. Даже элементарную проверку на адекватность отношения к отечественным местам малой родины провалил, где уж тебе до международных. А как начну спрашивать про знание нашенских мест, ты овсё мянешь, зароешься в памяти своей, утонешь в невязках прошлых дней. … Хочешь экзамен выдержать? Давай, обреку тебя на позор. Даже облегчу тебе задачу, чтобы не так позорно было тебе. Определи, где находятся наши с тобой родные места: вверху или внизу. Матеруха где? … А Заячья Слудка? … А Голожопица? … А Крест? … Ты чего мне координаты от искусственного интеллекта выдаёшь. Ты просто рукой маши, в какой они стороне, и всё. Вот. … Что вот, что вот? Вот, говорю, и всё – крест тебе нарисовался во всю грудь. Ни хрена не знаешь о своей родине, а всё туда же – в князья…
Это было летом, а тут весной – звонок от ВС:
– А после мокрицы нас куда потянуло-понесло? … На букашек? … На каких таких бабушек?… На набухших? … На почки? … На берёзовые? Да понятно, что всё, что моглось выпить, было выпито с пользой: и мухоморы, и муравьи, и букашки, и под конец по бабушкам разошлись…
Ты лучше скажи, – перескочил ВС на новую тему допроса. – Ты чего мне соболезнования не выказал? … Соболезнования по случаю кончины моей тёщи, Нины Фёдоровны? … Когда выказал? … Вчерась? … Где? … В сети? … Какой сети? Схожу, посмотрю. А чем, водкой или коньяком? … Винете?! Такую я ещё не пил и не слыхал даже. На французское или итальянское похоже. А где выказал? В сарае, где ботальница висит или где мерёжа сохнет? … Винтер-нете? Чё-то знакомое, вроде, но не вспомню никак. О! Вспомнил! Дети внукам моим запрещали с твоим винтер-нете целыми днями сидеть. Вкусный, значит, напиток ты мне подогнал, пойду проверю…
Минут через пять – звонок. Хренли ты меня на улицу в снежные сугробы выгнал, весь опорхался до неузнаваемости. Я ведь не как некоторые, летом на босу ногу в валенках не хожу. Меня кровь ещё во всех местах греет. Смотри-ко: лето уже почти, а снегу навалило, и зимой столько не было. Хорошо жёнка догадалась поинтересоваться: чё это я в сибирских снегах копошусь? На голос любимой встрепенулся и направление на выход определил. Иначе бы взмёрз вконец там, в сибирских снегах, в бесконечных поисках капитана Гранта. Ты ведь не Пис. Мы же тебе верим. А ты, как Пис, меня на раз-два на подвиги развёл. Обиделся я на тебя своей безграмотностью, а ты и воспользовался. Короче, будешь два раза мне соболезновать: по почте и по приезду, а потом ещё, когда в избу будешь на ночь проситься пожить Христа ради. О! У меня теперь не только изба, а целая трёхкомнатная квартира на посуточную продажу выставлена, могу тебе в аренду слать по московским ценам, чтобы не отвыкал от них. … Да нам до Москвы и дела нет, лишь бы нас не трогала и жить не мешала своими налогами и тарифами на старость. Живёте как будто где или как, а сами никак, на одних только штрафах бюджет вывозите – не стыдно ли вам?!
07:21, 03.04.26, Москва
08:27, 04.06.26, Москва
06:02, 11.05.26, Москва
15:46, 17.02.26, Москва
07:32, 04.03.26, Москва
08:44, 13.03.26, Москва