В бункере ученых на Янтаре всегда пахнет одинаково: застоявшимся потом и хлоркой, которой безуспешно пытаются убить запах плесени. Я — местный эскулап. Не светило науки с Большой Земли, а коновал с потрескавшимися от химикатов руками. Моя операционная — это бывший складской контейнер, где вместо бестеневой лампы висит прожектор «Око», а скальпели я точу о старый напильник.
Сегодня ночью притащили доходягу. Двое охранников в тяжелых ОЗК бросили носилки прямо на кафельный пол.
— Михалыч, принимай подарок, — выдохнул один из них, стягивая респиратор. Лицо бледное. — В Рыжем лесу нашли. Говорят, сам пришел.
Я посветил фонариком. Бродяга был страшен. Его комбез местами прогорел до синтетической основы, обнажая кожу. Но кожа эта… она не была красной или обожженной. Она мерцала. Словно под тонким слоем эпидермиса бежали крошечные голубые искры, как статика на старом телевизоре.
Я наклонился ниже. И тут же пожалел об этом.
Между моей щетиной и его щекой проскочила синяя дуга разряда. Меня отбросило назад так, что затылок врезался в стеллаж. Банки с заспиртованными мутантами жалобно звякнули.
— Твою мать! — просипел я, тряся головой. Во рту стоял привкус металла. — Он что, провода жрал?
Температура тела бродяги росла на глазах. Мой старый ртутный термометр треснул, когда стрелка перевалила за сорок два градуса. Пахнуло паленым волосом. Нервная система парня больше не посылала сигналы мышцам — она стала единой электрической цепью. Сердце гнало по венам не кровь, а раскаленную плазму. Он превращался в живой конденсатор. Если этот заряд найдет выход…
Я посмотрел на бетонные стены бункера. Если он рванет здесь, испарится всё. Три этажа вниз, пятьдесят человек персонала. Просто яркая вспышка и тени на стенах.
Нужно было резать. Снимать накопленный потенциал хирургическим путем. Заземлять.
— Держите его! — крикнул я лаборантам. — Жилы держите, только через резиновые жгуты!
Сам я натянул две пары латексных перчаток, поверх них — толстые сварочные краги. Инструменты лежали в кювете со спиртом. Ржавчина, оставшаяся еще от военных медиков, пожелтела от времени.
Я занес скальпель над грудной клеткой. Кожа пациента шипела при соприкосновении с воздухом.
Разрез.
Вместо крови хлынул поток густой, фосфоресцирующей жидкости. Она мгновенно закипела на металле стола, выжигая в стали черные язвы. Запах ударил в ноздри невыносимой волной — смесь горелой изоляции, жареного мяса и озона после грозы. Блевануть хотелось страшно, но останавливаться нельзя.
Я добрался до диафрагмы. Главная аномалия пульсировала там — огромный, переплетенный узел нервов и синего света, размером с кулак. Это уже не биология. Это физика Зоны. Искусственный орган, который сейчас работал в режиме короткого замыкания.
— Мне нужен контакт! — прохрипел я. — Прямой разряд на массу! Иначе мы все покойники!
Лаборанты пятились к выходу. Они хотели жить. Кто их осудит?
У меня остался только старый советский кабель «земля», прикрученный болтом к ножке хирургического стола. Другой конец кабеля крепился к арматуре фундамента глубоко под бетоном.
Снять перчатки.
Металл обжег ладони холодом. Я взял в руки зажим «москит» — тонкую стальную пику. Обмотал рукоятку мокрой марлей.
Пациент выгнулся дугой. Его глаза закатились, показывая желтые белки, а изо рта пошла пена, подсвеченная изнутри неоновым светом. Температура приближалась к точке плавления свинца. Еще минута, и грудная клетка лопнет.
— Прости, браток, — прошептал я. — Медицина тут бессильна. Попробуем физику твердого тела.
Я вонзил острие зажима прямо в центр светящегося узла.
Тело бродяги содрогнулось. Раздался звук, похожий на треск рвущейся бумаги, умноженный в тысячу раз. Вспышка залила контейнер белым светом.
И весь ток пошел через меня.
Меня впечатало спиной в стену. Мышцы свело судорогой так, что затрещали кости. Перед глазами поплыли красные круги. Ток входил через мои руки, проходил сквозь сердце, отдавая убийственную вибрацию в зубы, и уходил в ноги, ища путь к заземленной арматуре. Я чувствовал, как вскипает лимфа под кожей. Как высыхают глаза. Я сваривался заживо, становясь перемычкой между смертью этого бродяги и жизнью всего научного лагеря.
«Только бы выдержал болт, — билось в голове единственное внятное желание. — Только бы фундамент не отдал концы».
Казалось, прошла вечность. На самом деле — секунд семь.
Светящийся узел почернел, скукожился и рассыпался пеплом. Электрическая цепь разомкнулась.
Ток исчез.
Я рухнул на колени рядом со столом. Руки представляли собой страшное зрелище: кожа слезла лохмотьями, обнажив черное, обугленное мясо. Пальцы не слушались. Но боли почти не было — шок выжег нервные окончания.
Бродяга лежал неподвижно. От него пахло пылью и дешевым одеколоном. Обычный мертвец. Температура упала до тридцати пяти. Конденсатор пуст.
Дверь контейнера распахнулась. Охрана вбежала внутрь, поводя стволами автоматов.
— Что… что случилось? Где вспышка? — спросил лейтенант, глядя на дымящиеся стены.
Я сполз по стене на пол, прижимая к груди свои уничтоженные руки. Сил говорить не было. Я просто кивнул на стол. На то, что осталось от человека, забравшего мою боль себе.
Лейтенант подошел ближе, заглянул в лицо трупу и присвистнул:
— Так это же Фикса… Мы думали, он сгнил еще в прошлом году в Припяти. Герой был. Всех пацанов тогда вывел.
Герой.
Я посмотрел на свои пузырящиеся волдыри. Смешно. Чтобы спасти кучу яйцеголовых профессоров, которые изучают природу Зоны, мне пришлось стать мясником для одного из тех, кто эту Зону прошел ногами.
— Унесите его, — просипел я, закрывая глаза. — И позовите кого-нибудь оттереть со стола эту дрянь. Паленым воняет невыносимо.