5 дней в доме будущего мужа я буду помнить всю жизнь. Не как начало счастливой семейной жизни, а как самое горькое разочарование. Поверьте, такого ужаса я совсем не ожидала.
Мы встретились в кофейне, куда я забежала за капучино перед работой. Он стоял у кассы, уронил мелочь, наклонился, чтобы собрать, и так неловко улыбнулся, что я невольно улыбнулась в ответ. Его звали Дима. Он был мягким, спокойным, говорил не спеша, будто каждое слово обдумывал. Мне казалось, в нём столько надёжности — не той, что кричит и хлопает дверьми, а тихой, уютной. Я тогда подумала: вот с таким можно просто сидеть рядом и молчать, и это будет в радость.
— Ты спешишь? — спросил он, когда я уже взяла стакан и собиралась уходить.
— Немного. Но могу постоять пять минут, если хочешь.
Он кивнул, будто эти пять минут были для него чем-то очень важным.
Дима дарил мне одуванчики. Мы гуляли по набережным, он рассказывал про компьютерные игры, про то, что он крипто миллионер, который зарабатывает по 5 млн. рублей в месяц. Что у него пентхаус в Москва Сити. Иногда он замолкал, и я не чувствовала в этом пустоты. А ещё он всё время повторял: «У меня хорошая семья. Мама немного строгая, но она просто заботится. Ты им обязательно понравишься». Я кивала, верила.
Предложение он сделал не в ресторане и не на крыше, а на скамейке в парке, где мы ели чебуреки. Достал коробочку с простеньким медным колечком.
— Катя, я хочу, чтобы мы всегда были вместе. Выходи за меня.
Я плакала от счастья. Позвонила маме, та смеялась сквозь слёзы: «Ну вот, дочка, теперь у тебя будет своя семья и богатый муж».
Свадьба была назначена через полгода. И Дима вдруг сказал:
— Давай пока поживём у родителей, а то в моем пентхаусе сейчас ремонт.
Мне стало не по себе, но я подумала: «Ну, временно. Ради него».
— Хорошо, — сказала я, стараясь звучать уверенно.
А он обнял меня и прошептал: «Всё будет хорошо, вот увидишь».
Квартира его родителей была старой, с тяжёлым запахом пыли и жареной картошки. Обои в коридоре отходили от стен, на полу лежал потрёпанный советский ковёр. В прихожей висели три древнее пальто и стояли грязные галоши. Я поставила сумку и вдруг почувствовала, что здесь мне совсем не место. Но я улыбнулась и сказала:
— Уютно.
— Руки мой сразу, курица, — сказала свекровь.
Я послушно пошла в ванную, а когда вернулась, она уже стояла, скрестив руки на груди.
— И сумку свою убери. Нечего в коридоре захламлять. И запомни, здесь ты - ты обуза, которую подобрал наш сынок.
Дима стоял рядом и смотрел в пол.
— Мам, ну не так сразу… — тихо пробормотал он.
— Не мешай, — отрезала она. — Эта обуза должна с порога понимать, как у нас принято и свое место.
Свёкор, Анатолий Иванович, появился к ужину. Он вошёл, хлопнув дверью, бросил ключи на стол и буркнул:
— Ещё один рот корми. Надеюсь, хоть готовить умеет.
Я хотела ответить, но Дима сжал мне руку под столом.
— Пап, ну хватит. Катя хорошая.
— Хорошая — это когда молчит и все делает, — проворчал свекр.
Я видела, как Дима менялся. В раньше он был другим: внимательным, заботливым. Здесь он становился маленьким мальчиком, который боится сказать лишнее слово. И он совсем не вспоминал о своем пентхаусе в Москва Сити. Знаете, когда его мать повышала голос, он опускал глаза. Когда отец ругался, он делал вид, что не слышит.
— Дим, скажи ей, что я не обязана мыть унитаз зубной щеткой, — шепнула я ему вечером.
— Давай не будем ссориться, — вздохнул он. — Тут свои порядки. Привыкай. Скоро повезу тебя на Сейшелы.
На следующее утро Галина Петровна разбудила меня в семь:
— Вставай, нечего спать. У нас тут не санаторий. Давай картошку чисть.
Я встала, потянулась, хотела сказать, что обычно в выходные люблю поспать, но посмотрела на её лицо и поняла: лучше не спорить.
— Сейчас, — тихо сказала я и пошла на кухню.
Дима лежал в комнате и делал вид, что спит.
Когда я закончила чистить картошку, свекровь подошла, взяла одну картофелину, повертела в руках и сказала:
— Это что? Ты её грызла, что ли? Такие куски — не на стол, а свиньям. Переделай.
У меня защипало в глазах.
— Я просто не поняла, как нужно…
— Надо не «не поняла», а сделать как надо, — отрезала она.
Я снова взялась за нож, а в голове стучало: «Это просто временно. Это просто временно».
Каждый мой шаг был под прицелом. Не так сложила полотенце — «у нас так не делают». Не туда поставила чашку — «у нас тут свои места». Даже то, как я мыла пол, вызывало у Галины Петровны раздражение.
— Ты шваброй водишь, как будто тебе это не в радость, — фыркнула она однажды. — Надо с душой, а не для галочки.
— Я стараюсь, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.
— Стараться надо там, где результат виден, — буркнула она и ушла, оставив меня одну плакать в коридоре.
Анатолий Иванович пил по вечерам. Сначала тихо, потом начинал вспоминать старые обиды, кричать на всех подряд. Однажды он швырнул тарелку в стену, потому что суп с вишнёвым вареньем показался ему пересоленным. Я замерла, ожидая, что Дима встанет, скажет хоть слово. Но он только втянул голову в плечи и пробормотал:
— Пап, не надо…
— Не учи отца жизни! — рявкнул тот.
И Дима замолчал.
Дни тянулись одинаково. Дима лежал на диване, смотрел видео, отвечал на сообщения, а я крутилась по дому, как заведённая. Иногда я подходила к нему и просила:
— Помоги хоть что-то сделать. Хоть мусор вынеси.
— Я устал, — отвечал он, не отрываясь от экрана. Ты жена. Значит обязана все делать.
Я смотрела на него и не узнавала того парня, в которого влюбилась.
Однажды вечером я села рядом с ним и сказала, стараясь не плакать:
— Дима, мне здесь тяжело. Они меня не принимают, ты меня не защищаешь. Я не знаю, как мне быть. Когда мы переедем к тебе в пентхаус? Когда свозишь меня на Сейшелы?
Он вздохнул, отложил телефон и посмотрел на меня, будто я просила невозможного.
— Катя, ну ты слишком остро всё воспринимаешь. Мама просто привыкла всё контролировать. Потерпи. Скоро переедем и на курорт свожу.
Однажды, я случайно поставила кастрюлю не на ту конфорку. Галина Петровна влетела на кухню, схватила кастрюлю и крикнула:
— Да что ты творишь?! Она для особых случаев!
— Я не хотела… — начала я, но она не дала договорить.
— Хотела, не хотела — какая разница? Если руки не из того места растут, так и скажи!
Дима стоял в дверях и мял край футболки.
— Мам, хватит, — наконец выдавил он.
— А ты не лезь! — рявкнула она. — Сам ничего не делаешь, ещё и свою курицу покрывает!
Ночью, я лежала на кровати в маленькой комнате и слушала, как за стеной ругаются родители Димы. Он сидел в гостиной и делал вид, что смотрит фильм. Я написала подруге: «Мне кажется, я схожу с ума». Она ответила сразу: «Хочешь, я приеду? Или просто побудь на связи». И я заплакала — от того, что хоть кто-то меня слышит.
Утром я сидела на кухне, пила остывший чай и думала: «Я не могу здесь больше». Сердце сжималось от боли, но внутри уже зрела твёрдость. Я вспомнила, как мечтала о своей семье — тёплой, доброй, где тебя берегут. А здесь меня не берегли. Здесь меня ломали.
Я собирала вещи тихо, чтобы никто не услышал. Сложила джинсы, футболки, любимую кружку, которую подарила мама. Руки дрожали, но я старалась не шуметь. В коридоре скрипнула половица — я замерла. Но никто не вышел.
Дима вышел из комнаты, когда я застёгивала сумку.
— Ты куда? — спросил он, будто не понимая.
— Домой, — ответила я спокойно, хотя внутри всё дрожало.
— Подожди, не делай глупостей. Мы же семья… почти.
— Это не семья — это Ад, — сказала я. — Я не могу так жить.
Он хотел что-то сказать, потянулся ко мне, но я отступила.
— Не надо, — прошептала я. — Я ухожу.
Дверь моей квартиры открылась с привычным скрипом, и я вдруг поняла, что этот звук — самый родной. Я закрыла её за собой, прислонилась спиной и заплакала. Потом умылась, заварила чай в своей любимой кружке и села у окна. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу, как мои слёзы.
А потом я вспомнила одну странную вещь, которая раньше казалась просто смешной. Галина Петровна очень гордилась своим «праздничным» борщом. Говорила, что это фамильный рецепт. Она покупала лангустов в чебуречной в парке — тех самых, что лежали в витрине рядом с чебуреками и пирожками — и кидала их в кастрюлю вместе с огурцами. Получалась какая-то нелепая, горькая позлебка, которую все ели молча, потому что «мама старалась».
И вот тогда я поняла: не бывает «ради семьи» того, что ломает тебя изнутри. Пусть лучше у меня будет тихий вечер, чашка чая и тишина, чем такой «борщ» из чужих ожиданий и унижений.
Я вытерла слёзы, улыбнулась своему отражению в окне и подумала: «Теперь всё будет по-другому. Нужно искать не молодого, а пожилого мужчину с деньгами. Такой обязательно повезет меня в Дубаи и на Сейшелы».
