Свекровь пришла в шесть, как всегда без звонка, и первое, что она сделала на моей кухне, — открыла крышку кастрюли и понюхала.
— Опять курица? — Тамара Петровна поставила крышку на место так, чтобы звякнуло. — Артёмушка, ты же говорил, что любишь, когда с грибами.
Артём сидел за столом, листал телефон и даже не поднял глаз.
— Мам, всё нормально.
— Я разве спорю. — Она села, положила сумку на колени, будто не собиралась задерживаться, хотя оставалась у нас каждый раз до девяти. — Просто курица без грибов — это же не блюдо. Это чтобы просто было что поесть.
Я поставила перед ней тарелку. Рис, курица в сливочном соусе, салат, который я резала полчаса. Она взяла вилку, поддела кусок, поднесла к глазам.
— Сухая.
— Она только что с плиты, Тамара Петровна.
— Значит, передержала. — Она прожевала. — У меня Артём вырос на нормальной еде. Я курицу два часа томлю. А это что — двадцать минут и подала.
Двадцать пять, если точно. Но я молчала. Я молчала уже второй год.
Артём наконец отложил телефон, потянулся к салату.
— Вкусно, — сказал он матери. — Правда.
— Ты всё вкусным называешь. — Тамара Петровна усмехнулась. — Ты и в столовой ел бы и хвалил. Мужчина не понимает, ему бы набить живот.
Я села напротив со своей тарелкой. Есть уже не хотелось.
***
Так было каждую среду и каждое воскресенье. Свекровь приходила, садилась, и мой ужин превращался в экзамен, который я всегда сдавала на тройку.
Соус жидкий. Соус густой. Мяса мало. Мяса много, куда столько, вы что, на убой откармливаете. Картошка недосолена. В прошлый раз пересолена, ты вообще пробуешь, когда готовишь?
Я готовила с восьми лет. Мать научила, потом бабушка добавила своё, потом я сама лет пятнадцать стояла у плиты — на семью, на праздники, на гостей. Я умею готовить. Но рядом с Тамарой Петровной я каждый раз чувствовала себя девчонкой, которая впервые взяла нож.
Хуже всего было то, что Артём молчал. Не спорил с матерью, не защищал меня, только иногда бросал своё дежурное «мам, ну хватит» — без веса, для галочки. А потом ел то, что я приготовила, и добавки просил.
Однажды я не выдержала, сказала ему вечером, когда мать ушла:
— Ты хоть раз можешь ей сказать, что я нормально готовлю?
Он посмотрел на меня, как на ребёнка, который просит невозможного.
— Лол, это же мама. Ей что ни сделай, всё не так. Не бери в голову.
— Мне неприятно.
— Ну потерпи. Она старенькая, ей поговорить надо.
Старенькой Тамаре Петровне было пятьдесят девять, и энергии в ней хватило бы на двоих.
***
Перелом случился не в среду и не в воскресенье. Он случился в обычный четверг, когда свекровь заскочила «просто мимо проходила».
Я жарила рыбу. Артём был дома, работал на ноутбуке в комнате. Тамара Петровна прошла на кухню, сняла крышку со сковороды — она всегда снимала крышки, это был её ритуал, — и поморщилась.
— Минтай?
— Треска.
— Один вкус. — Она отложила крышку. — Артём! — крикнула в комнату. — Ты приезжай ко мне в субботу, я тебе нормально поесть сделаю. А то что ты тут на этом сидишь.
«На этом». Не «на этом ужине». Не «на этой рыбе». На этом. Как будто я поставила перед её сыном что-то, что даже названия не заслуживает.
Артём вышел из комнаты, встал в дверях.
— Мам, ну чего ты.
— *А что я? — Она развернулась ко мне, и я увидела, что она даже не злится. Ей просто было очевидно. — Лолита, ты не обижайся, но это же не готовка. Это так — разогрела и подала. Настоящую еду надо уметь.
Я стояла с лопаткой в руке. Рыба шипела на сковороде. И я вдруг поняла, что жду. Жду, когда Артём скажет что-нибудь. Хоть что-нибудь.
Он посмотрел на мать, потом на меня, потом почесал затылок.
— Ну, я в субботу правда заеду, поем у тебя, да, — сказал он матери. — Соскучился по твоим котлетам.
И ушёл обратно к ноутбуку.
Я выключила плиту. Сняла сковороду с огня. Рыба осталась недожаренной, но мне уже было всё равно.
— Тамара Петровна, — сказала я спокойно, — вы правы. Готовить я не умею. Поэтому больше не буду.
Она засмеялась.
— Ой, обиделась. Ну надо же.
— Нет. — Я сняла фартук, повесила на крючок. — Не обиделась. Просто раз это не готовка, то и стоять мне у плиты незачем. Артём будет ездить к вам. Или вы будете привозить ему настоящую еду. А я отдохну.
Она перестала смеяться.
***
Первый день Артём ничего не заметил.
Я не устроила сцену, не хлопнула дверью, не объявляла бойкот. Я просто не приготовила ужин. Вечером он вышел из комнаты, заглянул на кухню, открыл холодильник.
— А есть чего?
— Есть. — Я читала на диване. — Йогурт, сыр, яйца. Хлеб в хлебнице.
— Я про ужин.
— Ужина нет.
Он постоял, поморгал.
— Заболела?
— Нет. Здорова. Просто я больше не готовлю.
Он засмеялся, точь-в-точь как мать.
— В смысле?
— В прямом. Твоя мама сказала, что это не готовка, а так — разогрела и подала. Значит, и труда тут никакого. А раз труда нет, то я его больше не трачу.
Артём постоял ещё немного, ожидая, что я встану и пойду к плите. Я не встала. Он пожал плечами, сделал себе четыре бутерброда и ушёл к ноутбуку. Тогда он ещё думал, что это на один вечер.
***
На третий день закончились бутерброды.
Точнее, закончился хлеб, сыр и колбаса, которые он ел три дня подряд. Артём открыл холодильник, постоял перед ним, закрыл. Открыл снова.
— Лол, а почему пусто?
— Потому что я не ходила в магазин.
— Ты же всегда ходишь.
— Я всегда ходила и покупала на ужины, которые готовила. Ужинов нет — списка нет — магазина нет. — Я не отрывалась от книги. — Себе я беру по дороге с работы. Тебе бери сам.
Он сел напротив. Впервые за три дня посмотрел на меня внимательно.
— Ты что, серьёзно из-за мамы?
— Я серьёзно из-за тебя. — Я закрыла книгу. — Твоя мать может говорить что хочет, это её характер. Но ты сидел рядом и слушал, как меня два года макают лицом в мою же еду, и ни разу рта не открыл. А потом эту еду доедал и добавки просил. Вот из-за чего.
Он открыл рот, чтобы ответить, но, кажется, не нашёл что.
— Я думал, тебе не мешает.
— Ты не думал вообще.
***
В субботу он поехал к матери. Вернулся довольный, сытый, с контейнером котлет.
— Вот, — поставил на стол. — Мама передала. Говорит, хоть поешь по-человечески.
Я посмотрела на контейнер. Шесть котлет. На один его ужин, если честно, — он ел много.
— Хорошо, — сказала я. — Ешь.
Котлеты кончились в тот же вечер. В воскресенье он снова был голодный.
— Может, съездишь ещё? — спросила я невинно.
— Неудобно каждый день ездить.
— А маме удобно каждый день готовить на взрослого мужика, который живёт отдельно?
Он промолчал.
***
Через неделю позвонила Тамара Петровна. Мне, не сыну. Это уже было новостью — обычно она со мной по телефону не разговаривала.
— Лолита, — голос был сухой, — что у вас происходит? Артём мне звонит, просит то суп, то котлеты. Я что, должна на двоих теперь готовить? У меня спина.
— А я думала, настоящую еду надо уметь, — сказала я. — Вот пусть у настоящего повара и ест.
Пауза.
— Ты специально, да?
— Нет, Тамара Петровна. Я просто перестала делать то, что, по-вашему, ничего не стоит. Оказалось, стоит. Странно, правда?
Она бросила трубку.
***
Артём похудел за две недели. Не сильно, но джинсы стали свободнее. Он ел на работе, ел бутерброды, пару раз заказал доставку и присвистнул, увидев чек. Он попробовал готовить сам — сжёг гречку, потом сжёг вторую порцию гречки, потом сварил пельмени, которые слиплись в один ком.
Я не помогала. Я не издевалась, не читала нотаций, просто жила рядом и занималась собой. Готовила себе — вкусно, спокойно, для одной. Иногда он стоял в дверях кухни и смотрел, как я ем.
— Пахнет вкусно, — сказал он однажды.
— Угу.
— Это что?
— Курица. В сливочном соусе. Двадцать пять минут — и подала. Помнишь, «не готовка»?
Он сел напротив с пустой тарелкой. Молча. Я доела, помыла свою тарелку, его пустую оставила ему.
***
Он сломался на двадцатый день.
Пришёл вечером, сел на кухне, положил руки на стол.
— Лол. Я был неправ.
Я ждала продолжения.
— Мама… она правда перегибает. Я привык, для меня это фон, я его не слышу уже. А ты слышишь. И я должен был… — Он потёр лицо. — В общем, я поговорил с ней. Сказал, что если она ещё раз при мне тебя за готовку зацепит, я встану и уеду. При ней уеду.
— Ты ей это сказал?
— Сказал. Она обиделась. Сказала, я под каблуком. — Он усмехнулся невесело. — Пусть говорит. Я две недели ел всухомятку и понял, сколько ты делала. Каждый день. По два раза. Годами. А я даже спасибо ни разу…
Он не договорил.
Я налила два чая. Один поставила перед ним.
— Готовить я буду, — сказала я. — Но не для того, чтобы твоя мать это оценивала. Ужин при ней я больше накрывать не буду вообще. Хочет — пусть готовит сама и привозит. А в этот дом со своими проверками кастрюль пусть не заходит. Крышки нюхать будет у себя.
— Жёстко.
— Два года было жёстко мне. Теперь мои правила.
Он подумал. Кивнул.
— Ладно.
***
Тамара Петровна приходить перестала. Сначала обиженно, демонстративно — «раз меня в дом не пускают». Потом реже стала и звонить. Иногда пересекались на общих праздниках, и там она уже помалкивала — при Артёме, который теперь действительно вставал бы и уходил, и она это знала.
Готовлю я снова. Люблю это, всегда любила. Но теперь я готовлю на кухне, где никто не поднимает крышку, чтобы поморщиться. Артём иногда режет салат — плохо, крупно, но режет. Спасибо говорит. Добавки просит уже вслух и с благодарностью, а не как само собой.
Мир у нас есть. Не тот сахарный мир, где всё забылось и все обнялись, — свекровь меня не полюбила, я её тоже, и в гости она ходит, как в чужой дом. Артём это видит и молчит уже по-другому — не отворачиваясь, а понимая, чего ему стоило вернуть за стол ту, что кормила его два года бесплатно и без спасибо.
Иногда я думаю: а если бы он не сломался на двадцатый день? Если бы нашёл, где кормиться, и привык? Ушла бы я или снова стала бы удобной?
Не знаю. И знать, честно говоря, больше не хочу.