Сорок градусов ниже нуля. Пальцы мертвеца стерты в кровавую культю о мерзлую землю, будто до последней секунды жизни он в панике рыл её голыми руками. Старший лейтенант госбезопасности Воронцов думал, что за пятнадцать лет службы, включая суровую финскую кампанию, он повидал всё и его уже ничем не удивить. Три дня назад его небольшая группа из четырех человек покинула Мурманск с предельно ясным, коротким приказом: найти в заснеженных Ловозерских тундрах остатки немецкой диверсионной партии, допросить и при необходимости ликвидировать. Это должна была быть тяжелая, но понятная военная задача. Однако вместо вооруженного врага на берегу безымянного озера отряд обнаружил замерзшее тело. Человек не был застрелен или убит осколком. На его лице застыло выражение такого первобытного ужаса перед чем-то неописуемым, что даже у бывалого лейтенанта холодный пот потек по спине, немедленно превращаясь в лед под полушубком. И это было только начало кошмара.
Очень скоро рутинная операция превратится в борьбу за выживание. Стрелки компасов беспричинно начнут крутиться волчком, трофейный радиоприемник вдруг выдаст в эфир секретные позывные самой группы Воронцова, а местный проводник-саам наотрез откажется подходить к воде, с ужасом глядя на черную скалу. Опытный отряд столкнется с тем, что не вписывается ни в один военный устав: невидимой силой, заставляющей людей бесследно исчезать, не оставляя даже отпечатков на свежем снегу. Что на самом деле разбудила немецкая экспедиция в ледяной котловине и с чем предстоит столкнуться советским бойцам? Садитесь поудобнее. Сегодня мы открываем материалы самого пугающего расследования на Кольском полуострове.
Воронцов первым увидел это тело, лежащее лицом вверх среди вырванного мха. За пятнадцать лет службы, включая финскую войну, он не встречал лица с таким выражением. Это был не страх перед оружием и не агония от мороза. Это было лицо человека, увидевшего нечто такое, для чего не существовало слов ни на одном из известных ему языков. Группа из четырех человек вышла из Мурманска тремя сутками ранее с приказом обнаружить остатки немецкой диверсионной партии, замеченной местными постами в районе Ловозерских тундр. Приказ был сухим и коротким: найти, опросить, при необходимости ликвидировать.
Радист Глеб Прохоров, двадцати двух лет от роду, шел вторым, прижимая к груди трофейный приемник, снятый накануне с разбитого немецкого поста под Колой. Аппарат молчал почти всю дорогу, и это молчание начинало тревожить радиста больше, чем любой треск помех. Руки его, привыкшие к морзянке и тонкой работе с лампами, сейчас дрожали мелко и непрерывно, и он убеждал себя, что причина лишь в холоде. Военфельдшер Анна Дмитриевна Лагутина, единственная женщина в отряде, опустилась на колени возле тела и принялась записывать состояние трупа в полевой блокнот. Её сухой профессиональный язык давался ей с каждой минутой труднее. Лицо её, обычно неподвижное и собранное, на этот раз застыло в выражении, которое она сама не позволила бы себе увидеть у пациента.
Проводник, саам по имени Микол Ефимович Калнин, мобилизованный из стойбища силой обстоятельств войны, остановился в десяти шагах от тела и дальше не пошел. Он смотрел не на труп, а в сторону скалы, выступавшей над дальним берегом озера сквозь редкий снегопад. Губы его двигались беззвучно, повторяя нечто более похожее на старую формулу, чем на молитву. Компас Воронцова, висевший на потертом ремешке у воротника, начал крутиться без видимой причины. Стрелка прошла полный круг дважды, остановилась на направлении, противоположном тому, куда они шли весь день, и замерла.
Других тел рядом не было видно, но следы вели дальше вдоль берега, туда, где котловина уходила вниз, к воде, к скале. Местные называли её именем древнего великана, обращенного камнем за нечто, о чем саамы предпочитали не говорить вслух даже спустя многие столетия. Снег под ногами Воронцова хрустнул иначе, чем минуту назад, и он остановил группу одним движением руки, не произнося ни слова. Второе тело лежало в десяти метрах от первого, наполовину укрытое наметенным сугробом, и поза его была неестественной для смерти от холода. Человек сидел, привалившись спиной к валуну, с открытыми глазами, устремленными вверх, в небо, затянутое низкими облаками.
На груди погибшего, под расстегнутым воротом форменной куртки с нашивками неизвестной Воронцову экспедиционной службы, темнело пятно. Происхождение этого пятна фельдшер Лагутина не смогла объяснить ни ранением, ни обморожением. Прохоров присел рядом с телом и нащупал во внутреннем кармане куртки тонкую кожаную папку. Бумаги внутри были немецкими, частично размытыми влагой, частично написанными от руки таким нервным, скачущим почерком, что разобрать удавалось через слово. Дата на верхнем листе совпадала с числом, на которое выпал сегодняшний день, только годом раньше. Воронцов забрал папку себе и приказал двигаться дальше вдоль берега, к лагерю, который, судя по карте, должен был находиться в распадке за следующей грядой.
Лагерь обнаружился через час пути. Три брезентовые палатки стояли нетронутыми, занесенными свежим снегом. Не было следов боя, следов поджога, ни единой гильзы на снегу. Внутри первой палатки лежали спальные мешки, аккуратно свернутые, как для дневного перехода, а не для ночевки. Внутри второй палатки обнаружился ящик с измерительными приборами немецкого производства. Часть стрелок застыла на нулевых отметках, часть была вывернута за пределы шкалы. Калнин остался снаружи и не вошел ни в одну из палаток.
Когда Лагутина спросила его о причине, он ответил коротко:
– Внутрь заходить нельзя. Место уже выбрало, кому в нем оставаться, а кому нет. Менять этот выбор не следует.
Прохоров включил трофейный приемник внутри третьей палатки, рассчитывая поймать остатки переговоров немецкой группы. Сквозь шум он различил два коротких сигнала азбукой Морзе, повторяющихся с равными промежутками. Радист побледнел, разобрав в них собственный позывной, присвоенный их группе только сегодня утром перед выходом из расположения. Воронцов забрал у радиста наушники, прослушал сигнал сам и приказал немедленно прекратить прием, убрать аппарат и готовиться к ночевке за пределами немецкого лагеря. У границы леса, где, по его расчетам, до утра не должно было произойти ничего, что нельзя было бы объяснить уставом и здравым смыслом.
Ночь опустилась раньше расчетного часа, и Воронцов приказал разжечь костер не на открытом месте, как планировал утром, а в укрытии между двух поваленных стволов. Он объяснил это необходимостью скрыть огонь от возможного наблюдения с воды. Лагутина, расположившись у огня, разложила найденные немецкие бумаги и принялась медленно переводить отдельные фразы, используя обрывки школьного немецкого и словарь, выданный ей перед выходом. Большая часть записей представляла собой сухие метеорологические наблюдения и координаты, но один лист, помеченный более поздней датой, содержал текст совершенно иного характера.
Автор записи, судя по подписи руководитель экспедиции по фамилии Штольнер, сообщал, что котловина издает звук, который слышен не ушами, а каким-то иным образом. Трое из его людей перестали отвечать на собственные имена еще до наступления темноты. Воронцов выслушал перевод и заявил группе, что объяснение происходящему лежит в области простой человеческой паники, усиленной голодом, холодом и долгим нервным напряжением экспедиции, оторванной от связи с командованием на много недель. Версия выглядела убедительной, и Прохоров, кивнув, добавил, что приемник мог поймать отраженный сигнал собственной передачи группы, искаженный особенностями местного рельефа.
Калнин, сидевший дальше всех от костра, спиной к стволу упавшей сосны, произнес:
– Место издавна не любит, когда о нем говорят слишком уверенно. Прежние охотники, заходившие сюда без должного уважения, возвращались не все. А те, кто возвращался, не любили потом смотреть на воду.
Воронцов резко обернулся к проводнику и потребовал прекратить разговоры, способные подорвать дисциплину группы в условиях, требующих исключительно собранности и точного выполнения приказа. Прохоров, проверяя в третий раз компас, заметил, что стрелка теперь указывает строго на скалу, выступавшую над дальним берегом, независимо от того, как он поворачивал корпус прибора. Он промолчал об этом наблюдении, убрав компас во внутренний карман и решив доложить о неисправности утром, когда обстановка позволит говорить спокойно.
Лагутина, закончив перевод, заметила, что почерк Штольнера на последних страницах меняется почти неузнаваемо. Буквы становятся крупнее и менее уверенными, а к концу третьей страницы строки начинают идти наклонно вниз, словно пишущий перестал контролировать собственную руку. Ночь прошла без происшествий, способных нарушить установленный Воронцовым порядок дежурств. Однако к утру выяснилось, что часовой, сменивший Прохорова в третью смену, не помнит последних двух часов своего дежурства. Он не мог объяснить, почему его шинель, в отличие от всех остальных вещей в лагере, оказалась совершенно сухой, при том что ночью шел густой снег.
Воронцов осмотрел шинель часового при утреннем свете и не нашел объяснения, которое мог бы внести в рапорт без риска показаться человеком, теряющим контроль над ситуацией. Часовым в третью смену был боец по фамилии Седычев, единственный сверхштатный участник группы, приданный отряду накануне выхода как проводник по горным тропам. Человек немногословный и исполнительный, не вызывавший до этой ночи никаких подозрений у командира. Сейчас Седычев сидел у потухшего костра, глядя в пространство перед собой, и на вопросы отвечал с задержкой в несколько секунд, будто слова доходили до него через плотную преграду.
Лагутина осмотрела зрачки бойца, проверила пульс и температуру и не обнаружила признаков обморожения, истощения или травмы головы, способных объяснить его состояние. Единственным отклонением оставалась сухость одежды при влажном снегу вокруг и провал в памяти длиной около двух часов. Прохоров, проверив компас при дневном свете, доложил Воронцову о неисправности прибора, не упомянув, однако, что стрелка продолжает упорно указывать в сторону скалы. Воронцов выдал ему запасной компас из своего снаряжения, и новый прибор повел себя точно так же спустя четверть часа пути.
Группа двинулась вдоль берега озера в направлении скалы, следуя по цепочке немецких следов, частично занесенных снегом, частично различимых по вмятинам в плотном настиле. Калнин шел позади всех, держась ближе к лесу, и каждый раз, когда тропа приближалась к открытой воде, замедлял шаг настолько, что Воронцову приходилось окликать его, требуя не отставать. Седычев, шедший в середине цепочки, внезапно остановился и произнес фразу, не обращенную ни к кому конкретно:
– Котловина дышит подо льдом. И дыхание это считает шаги каждого, кто идет по ее берегу.
Воронцов приказал ему молчать и держать строй, но заметил, как Лагутина бросила на бойца взгляд, в котором профессиональная сдержанность фельдшера начала уступать место первой настоящей тревоге за весь поход. К полудню группа достигла третьего тела, лежавшего лицом вниз у самой воды, в позе человека, ползущего прочь от озера, а не к нему. Лицо погибшего, когда Воронцов перевернул тело, оказалось искажено гримасой настолько сильной, что нижняя челюсть была вывихнута. Будто крик, начатый этим человеком, не смог завершиться обычным образом и застыл в кости.
Лагутина опустилась рядом с третьим телом и впервые за весь поход произнесла вслух то, что Воронцов давно читал в ее взгляде:
– Записи в блокноте больше не складываются ни в одну судебно-медицинскую картину, известную мне по уставным инструкциям.
Вывихнутая челюсть, разорванные в кровь пальцы первого погибшего, сухая шинель Седычева при влажном снеге вокруг – каждое из этих обстоятельств по отдельности допускало рациональное объяснение. И Воронцов методично перечислил их вслух, обращаясь больше к себе, чем к подчиненным:
– Паника при отступлении объясняет вывих. Инстинктивное рытье мерзлой земли объясняет раны на пальцах. Временное укрытие под скальным навесом объясняет сухость одежды.
Версия выглядела стройной ровно до того момента, пока Прохоров не подал голос от соседнего валуна. Радист держал в руках вторую найденную папку, снятую с тела погибшего, и читал немецкую запись, которую сумел разобрать почти полностью благодаря разборчивому, хотя и торопливому почерку автора. Запись принадлежала не Штольнеру, а другому участнику экспедиции. В ней говорилось, что группа разделилась на третий день после того, как двое участников отказались идти дальше к скале. Они утверждали, что видели на воде отражение, не соответствующее ни одному из стоящих на берегу людей.
Воронцов потребовал прочитать дальше, и Прохоров, понизив голос, продолжил. Автор записи утверждал, что отражение в воде двигалось отдельно от берега, повторяя не движение наблюдателя, а движение человека, еще не родившегося в этой экспедиции. Человека, которого автор называл по имени, ему самому незнакомому. Калнин, услышавший последние слова, остановился и впервые за весь поход подошел к группе ближе, чем держался прежде. Он сказал:
– Место под скалой саамы называют зеркалом Верикана. Смотреть в это зеркало в одиночку строго запрещено стариками стойбища. Потому что зеркало показывает не то лицо, которое у человека есть, а то, которое будет, когда оно перестанет принадлежать ему самому.
Седычев, стоявший чуть в стороне, внезапно произнес ту же фразу, что прозвучала в немецкой записи, дословно совпадающую с именем, прочитанным Прохоровым минуту назад. Хотя никто из группы это имя при нем не произносил. Воронцов почувствовал, как версия о панике и обморожении, которую он выстраивал последние два дня, рассыпается окончательно. И впервые с начала похода не нашел, чем заменить рухнувшее объяснение перед собственными подчиненными.
Скала, которую саамы называли «зеркалом великана», открылась из группы спустя час пути сквозь редкий березняк, отделявший лесную полосу от открытой котловины. Воронцов приказал остановиться на безопасном расстоянии и осмотреть местность в бинокль, прежде чем продолжать движение к самой воде. Сквозь линзы он различил очертания, выбитые в скальной породе ветром и временем, действительно отдаленно напоминающие фигуру человека огромного роста, обращенного лицом к озеру. Темное пятно у подножия оказалось четвертым телом немецкой группы.
Лагутина настояла на немедленном осмотре тела, прежде чем световой день начнет убывать, и Воронцов после короткого раздумья дал разрешение, оставив Седычева и Калнина на возвышенности с приказом наблюдать за периметром. Четвертое тело принадлежало человеку в офицерской форме без знаков различия, лежавшему на спине с раскинутыми руками, как будто упавшему навзничь в момент резкого движения назад. Глаза погибшего были открыты и устремлены вверх, на наскальный выступ над собой. На лице застыло выражение, которое Лагутина, исследовав уже три тела за два дня, впервые не смогла зафиксировать профессиональным термином в блокноте, ограничившись простой записью о крайней степени мышечного напряжения лицевых тканей.
Прохоров, обследуя карманы погибшего, обнаружил при теле полевой журнал наблюдений, заполненный убористым почерком до середины и резко обрывающийся на половине страницы. Без единой кляксы или признака спешки, как будто рука пишущего остановилась мгновенно по причине, не связанной с физическим состоянием автора. Последняя завершенная запись в журнале, переведенная Прохоровым вслух, сообщала, что приборы группы зафиксировали постоянный низкочастотный сигнал. Источник его находится не на поверхности и не под землей, а, по выражению автора, в самом воздухе котловины. Сигнал усиливается каждый раз, когда кто-либо из группы смотрит в сторону скалы дольше нескольких секунд.
Воронцов потребовал, чтобы Прохоров немедленно прекратил чтение и убрал журнал, однако сам еще долго стоял над телом, чувствуя, как по спине у основания шеи поднимается холод, не имеющий отношения к морозному воздуху котловины. Калнин, наблюдавший сверху за группой, внезапно крикнул, что Седычев исчез с занятой позиции. Снег вокруг места, где он стоял минуту назад, остался нетронутым, без единого следа, ведущего прочь. Крик Калнина оборвал тишину котловины раньше, чем Воронцов успел осознать смысл сказанного, и первым его движением было схватиться за оружие, висевшее на ремне поперек груди.
Седычев стоял на возвышенности минуту назад, и снег вокруг этого места теперь лежал девственно гладким полотном. Без единой вмятины, без единого отпечатка валенка, без малейшего намека на то, что человек мог сделать оттуда хотя бы один шаг в любую сторону. Воронцов поднялся по склону бегом, чувствуя, как ледяной воздух режет легкие, и опустился на колени у того самого места, где боец стоял на посту. Он ощупывал снежный наст руками в надежде найти хоть какой-то след под верхним слоем.
Лагутина, поднявшаяся следом, заметила вслух, что человек физически не способен исчезнуть без следа за столь короткий промежуток времени. Она предположила, что объяснение следует искать не в области необъяснимого, а в области простого, хотя и тревожного факта дезертирства или временного помешательства, заставившего бойца уйти самостоятельно, выбирая путь по камням, не оставляющим отпечатков. Прохоров, спустившийся последним, держал в руках компас, который теперь крутился непрерывно, без остановки, делая полный оборот за пять или шесть секунд. Эта скорость вращения нарастала по мере приближения радиста к месту исчезновения часового.
Калнин молчал дольше обычного, и когда наконец заговорил, голос его звучал глухо, лишенный прежней сдержанности горного проводника. Он сказал:
– Зеркало великана забирает не тело человека, а его отражение. Тело потом находят живым, но другим. Потому что человек, потерявший собственное отражение, перестает принадлежать самому себе в полной мере, продолжая двигаться и говорить, подчиняясь уже не собственной воле.
Воронцов прервал проводника резким приказом замолчать и потребовал немедленно организовать поиск пропавшего бойца по периметру в радиусе двухсот метров от занятой позиции. Группа разделилась на пары для большей эффективности прочесывания местности до наступления темноты. Поиск продолжался около часа, и за это время никто из группы не обнаружил ни единого следа, способного указать направление, в котором мог удалиться Седычев. Снег вокруг котловины оставался нетронутым везде, кроме узкой тропы, проложенной самой группой. Эта странность тревожила Воронцова сильнее, чем само исчезновение, потому что человек, способный передвигаться по глубокому снегу без единого отпечатка, перестает вписываться в любую известную командиру категорию военного происшествия.
Сумерки опустились на котловину раньше расчетного часа, и Воронцов, осознав бесполезность дальнейших поисков в темноте, приказал группе отойти к скале и разбить временную стоянку под скальным навесом, способным защитить от ветра хотя бы частично. Лагутина, устраиваясь у разведенного костра, заметила, что огонь горит неровно, периодически приседая почти до тлеющих углей без видимой причины, хотя дров было заложено достаточно для устойчивого пламени на несколько часов вперед. Прохоров, настраивая трофейный приемник в надежде поймать сигнал от пропавшего бойца, услышал среди помех короткую фразу.
Голос показался ему знакомым, и фраза эта была обращена не к группе и не к командованию. Она звучала так, будто человек разговаривал сам с собой, повторяя одно и то же слово с равными промежутками. Слово было похоже на собственное имя радиста, произнесенное неправильно, с ударением на последний слог. Прохоров сорвал наушники с головы быстрее, чем успел осмыслить услышанное, и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на молчащий теперь приемник так, словно аппарат мог повторить фразу против его воли. Воронцов потребовал доложить, что именно услышал радист, и Прохоров, с трудом подбирая слова, передал содержание короткой фразы. Голос был похож на голос Седычева, искаженный настолько, что узнавание держалось на одной интонации, а не на самом звучании речи.
Лагутина, слушавшая доклад радиста, заметила, что искажение голоса подобного рода она наблюдала однажды у пациента с тяжелой формой обморожения гортани. Однако тогда речь шла о физиологическом повреждении, а не о фразах, произносимых внятно и осмысленно. Калнин, сидевший у самого края скального навеса, произнес:
– Голос пропавшего человека теперь принадлежит месту, а не самому человеку. Место это умеет говорить голосами тех, кого забрало, обращаясь к тем, кто остался. Потому что одиночество забранного человека ищет себе пару среди живых.
Воронцов оборвал проводника резким движением руки и приказал готовиться к ночному переходу. Он заявил, что оставаться у скалы дольше необходимого представляет прямую угрозу безопасности группы, и что наутро отряд должен начать отход в сторону Мурманска, доложив командованию о невозможности дальнейшего выполнения задачи в прежнем составе. Решение об отходе, принятое командиром перед самым наступлением полной темноты, не принесло облегчения никому из оставшихся троих. Лагутина, сворачивая полевой инструмент в сумку, заметила, что руки ее движутся медленнее обычного. Будто тело противится каждому привычному действию, отвлекаясь на звук, доносящийся со стороны озера, похожий на низкий гул, не имеющий ничего общего с шумом ветра в скалах.
Прохоров, проверяя компас перед сном, обнаружил, что прибор перестал крутиться и теперь показывает направление строго на котловину, независимо от того, как радист поворачивал корпус устройства в руках. Эта внезапная остановка тревожила его сильнее непрекращающегося вращения, наблюдавшегося днем. Воронцов, заняв пост первого дежурного у потухающего костра, всматривался в темноту котловины и заметил на дальнем берегу слабое движение. Оно было похоже на силуэт человека, идущего вдоль кромки воды медленным, неровным шагом. Силуэт не приближался и не удалялся, оставаясь на одинаковом расстоянии, независимо от направления взгляда наблюдателя. Командир, проверив оружие в руках, осознал, что не может с уверенностью сказать, смотрит ли он на живого человека или на нечто, лишь повторяющее очертание человеческой фигуры в темноте.
Силуэт на дальнем берегу не исчез до самого рассвета, и Воронцов, простояв на посту дольше положенного срока без смены, доложил группе при первом свете дня, что наблюдал фигуру всю ночь. Он не решался поднять тревогу раньше, поскольку не мог с уверенностью утверждать, что фигура представляет реальную угрозу, требующую немедленных действий. Лагутина выслушала доклад командира с выражением лица, в котором профессиональная выдержка фельдшера впервые за весь поход уступила место открытой растерянности. Она сказала, что состояние самого Воронцова за последние сутки изменилось заметнее, чем он сам, возможно, способен признать, и предложила измерить ему пульс и температуру наравне с прочими членами группы.
Воронцов отказался от осмотра, заявив, что командир обязан сохранять ясность рассудка вне зависимости от собственного состояния, и приказал немедленно сворачивать стоянку для отхода от скалы в сторону леса, через который группа пришла двое суток назад. Отряд двинулся в путь спустя четверть часа, ориентируясь по компасу Прохорова, остановившемуся накануне на направлении, которое радист счел противоположным котловине и потому принял за надежный ориентир для отхода. Группа шла около двух часов, минуя знакомые приметы местности: поваленные стволы, отмеченные накануне зарубками топора, выступы скал, запомнившиеся при первом проходе.
Калнин, шедший позади всех, первым заметил неладное. Проводник остановился у очередного приметного валуна и произнес, что отряд проходит мимо этого камня уже не первый раз за сегодняшний переход. Хотя по расчетам Воронцова группа двигалась исключительно вперед, не возвращаясь ни на одном из участков пути. Лагутина, проверив собственные пометки в блокноте, подтвердила слова проводника. Она обнаружила в записях точное совпадение примет местности, зафиксированных час назад и зафиксированных только что, при том что компас за все это время не менял показаний и продолжал указывать в одном направлении.
Воронцов потребовал от Прохорова сверить показания компаса с положением Солнца, скрытого за плотной облачностью большую часть дня. Радист, найдя короткий разрыв в тучах, определил по слабому свечению, что Солнце находится с противоположной стороны от той, куда указывал компас на протяжении последних двух часов перехода. Несовпадение этих двух показаний заставило командира остановить группу для немедленного совещания. В ходе него Лагутина высказала предположение, что магнитные аномалии котловины могли распространяться значительно дальше границ самой впадины, нарушая работу не только компаса, но и способность группы ориентироваться по Солнцу и собственной памяти о пройденном пути.
Версия выглядела последней рациональной опорой, способной объяснить происходящее без обращения к словам, произнесенным накануне Калниным у скалы. Прохоров, выслушав предположение фельдшера, заметил вслух, что котловина, судя по очертаниям рельефа, видимым между деревьями, теперь находится не позади группы, как должно было быть при движении на отход, а прямо перед ней. На том же расстоянии, что и в начале сегодняшнего перехода. Будто два часа пути не приблизили отряд к лесу ни на один шаг и не отдалили его от воды ни на единый метр. Воронцов медленно обвел взглядом группу, всматриваясь в лица троих оставшихся подчиненных, и впервые с начала похода не нашел в себе уверенности, способной прозвучать убедительно перед собственными словами о возвращении в Мурманск.
Воронцов принял решение, которое еще сутки назад счел бы недопустимым для офицера его положения: повернуть группу обратно к скале. Поскольку любое иное направление движения, судя по двум часам бесплодного перехода, не приближало отряд к спасению, а лишь возвращало его на пройденный круг. Лагутина восприняла решение командира молча, без единого возражения. И Прохоров заметил, что фельдшер впервые за весь поход перестала делать пометки в полевом блокноте, убрав его во внутренний карман шинели с жестом человека, оставившего профессиональные привычки за порогом происходящего.
Калнин шел впереди группы, указывая направление не по компасу и не по солнцу, а по едва заметным изменениям в кронах деревьев. Он называл это памятью леса, утверждая, что место помнит, в какую сторону шли люди до них, и эта память надежнее любого прибора, искаженного волей котловины. Воронцов, оказавшись перед выбором между уставным недоверием к подобным словам и очевидной бесполезностью собственного компаса, впервые подчинился указаниям проводника без возражений. Спустя час пути отряд вышел к берегу озера с противоположной стороны от скалы, в месте, которое прежде не встречалось ни на одном из пройденных маршрутов. Лед у самой кромки воды оставался неподвижным и темным, без единой трещины, хотя мороз последних дней должен был покрыть всю поверхность плотным настом задолго до этого часа.
Прохоров первым заметил, что вода у берега не отражает небо, затянутое низкими облаками, а показывает поверхность совершенно иного цвета, более глубокого и плотного. Будто под тонким слоем воды находилась не глубина озера, а нечто иное, не пропускающее обычный дневной свет. Радист остановился у самой кромки, не в силах отвести взгляд, и Лагутина, заметив его неподвижность, схватила бойца за плечо и силой увела от воды на несколько шагов, прежде чем тот успел произнести хотя бы слово о том, что именно увидел в глубине. Воронцов потребовал доклада, и Прохоров дрожащим голосом сообщил, что видел в воде отражение человека в форме без знаков различия, стоящего за спиной радиста на расстоянии вытянутой руки. Хотя позади него, по словам Лагутиной, в этот момент никого не было.
Калнин, услышав доклад, произнес:
– Отряд достиг места, которое старики стойбища называли порогом. Переступить этот порог означает увидеть собственное отражение таким, каким оно станет после того, как место закончит свою работу с человеком, забравшим его подлинное лицо взамен на то, что показывает вода.
Воронцов приказал немедленно отойти от берега и разбить лагерь на возвышенности, вне прямой видимости воды. Он понимал при этом, что слова проводника, которые он еще двое суток назад счел бы суеверным вздором, недостойным внимания офицера госбезопасности, теперь складывались в единственную связанную картину происходящего. Лагерь на возвышенности расположился среди редких сосен, откуда открытый берег озера был скрыт плотной завесой стволов. Воронцов, осмотрев местность в последних лучах уходящего дня, признал выбор позиций верным с тактической точки зрения. Хотя ни одна тактическая инструкция, известная ему по уставу, не предусматривала защиты от угрозы подобного характера.
Прохоров, устроившись у небольшого костра, разведенного вопреки осторожности командира, развернул немецкий полевой журнал, найденный накануне у четвертого тела, и продолжил перевод страниц, оставшихся непрочитанными. Запись, сделанная другим участником экспедиции после исчезновения руководителя группы Штольнера, сообщала, что оставшиеся члены отряда разделились во мнениях относительно дальнейших действий. Лагутина, услышав перевод, заметила, что подобное разделение мнений напоминает поведение группы людей, подверженных коллективному психическому расстройству, известному в медицинской практике как «индуцированное помешательство». При котором один заболевший постепенно навязывает собственные убеждения окружающим через близкий бытовой контакт.
Версия выглядела последней попыткой фельдшера удержать происходящее в рамках известной ей профессиональной картины мира, и Воронцов, выслушав предположение, не нашел в себе сил ни подтвердить его, ни опровергнуть с прежней уверенностью. Калнин, сидевший в стороне от костра, спиной к стволу старой сосны, произнес:
– Разделение, о котором говорит немецкая запись, всегда происходит одинаково. Часть людей чувствует зов места раньше остальных. И зов этот невозможно объяснить словами тому, кто его еще не услышал, потому что слова, способные передать это ощущение, существуют только на языке самого места, а не на языке людей.
Прохоров, дочитав очередную страницу журнала, внезапно замолчал и отложил тетрадь в сторону, не закончив фразу вслух. Воронцов потребовал продолжить перевод, и радист после долгой паузы сообщил, что последняя завершенная запись в журнале содержит список имен. Среди них отчетливо читается имя Седычева, записанное немецкими буквами с указанием будущей даты. Той самой, на которую пришлась сегодняшняя ночь похода группы НКВД. Воронцов взял журнал у радиста и осмотрел страницу лично, проверяя дату немецкой записи против собственного полевого календаря, который вел с первого дня похода с обязательной для офицера точностью.
Дата, выведенная чужой рукой почти год назад, совпадала с сегодняшним числом без малейшего расхождения. А имя Седычева, неизвестное немецкой экспедиции по определению, поскольку боец был придан отряду НКВД лишь накануне выхода из Мурманска, стояло в списке третьим по счету. Между двумя немецкими фамилиями, принадлежавшими, судя по более ранним страницам, давно погибшим участникам экспедиции Штольнера. Лагутина, заглянув в журнал через плечо командира, сказала тихо, что подобное совпадение невозможно объяснить ни ошибкой перевода, ни случайным сходством звучания имени. Единственное объяснение, остающееся у группы после всего произошедшего, лежит за пределами любой версии, которую она была готова принять еще утром этого дня.
Воронцов закрыл немецкий журнал и приказал Прохорову немедленно наладить связь с Мурманском, чтобы доложить о состоянии группы и затребовать инструкции, прежде чем принимать любое дальнейшее решение в одиночку, без санкции командования. Радист извлек из вещевого мешка собственную радиостанцию, отложенную в сторону еще двое суток назад в пользу трофейного немецкого приемника, и принялся настраивать аппарат на частоту, закрепленную за группой перед выходом из расположения. Эфир отозвался ровным шумом, лишенным каких-либо признаков несущей волны. Прохоров, проверив питание батарей и исправность антенны, доложил, что аппаратура исправна, но сигнал с базы отсутствует полностью. Будто частота вообще не используется ни одной радиостанцией на расстоянии многих километров.
Воронцов потребовал передать сигнал бедствия открытым текстом, не дожидаясь ответа базы, и Прохоров выполнил приказ, проговаривая координаты группы и краткое донесение об обнаружении немецкого лагеря и потере одного бойца. Голос радиста, обычно ровный при выходе в эфир, дрогнул на середине донесения. Лагутина, сидевшая рядом, заметила, что взгляд Прохорова устремлен не на приборную панель, а в пространство за плечом командира. Туда, где между стволами сосен начинала собираться более густая, чем повсюду вокруг, темнота. Передача завершилась без единого ответного сигнала, и Прохоров, выключив радиостанцию, доложил, что во время передачи слышал в наушниках собственный голос, повторяющий донесение секундой позже, чем произносил его сам. Будто эфир отражал сказанное обратно с небольшой задержкой, недоступной для обычной аппаратуры подобного класса.
Калнин, наблюдавший за попыткой связи со стороны, произнес:
– Место не пропускает голоса наружу, оставляя их внутри котловины до тех пор, пока не сочтет нужным отпустить. Подобное случалось прежде с охотниками, пытавшимися звать на помощь с берега озера в годы, о которых старики стойбища вспоминали с неохотой.
Воронцов, отказываясь принимать слова проводника за единственное объяснение, приказал группе подготовиться к повторной попытке связи через два часа, когда, по его расчетам, могли измениться условия прохождения радиоволн в горной местности. Лагутина, наблюдая за командиром, заметила, что руки его при отдаче этого приказа дрожали сильнее, чем позволял уставной образ офицера госбезопасности, привыкшего к самообладанию в любых обстоятельствах полевой службы. Седычев появился у границы лагеря спустя четверть часа после неудачной попытки связи. Он вышел из темноты между деревьями со стороны, противоположной той, куда вела группа во время поисков двое суток назад.
Боец стоял неподвижно на краю освещенного костром пространства, не делая попытки подойти ближе. Лицо его, освещенное неровным пламенем, оставалось лишенным какого-либо выражения, привычного для живого человека после длительного отсутствия среди зимней тайги. Воронцов вскочил на ноги, выхватив оружие из кобуры быстрее, чем успел осознать собственное движение. Лагутина остановила его резким окриком и потребовала не стрелять, прежде чем убедиться, что перед группой действительно стоит человек, способный ответить на обращенные к нему вопросы. Седычев не ответил ни на один из вопросов, заданных Лагутиной с того места, где она остановила Воронцова от выстрела. Он продолжал стоять на границе света и тьмы, слегка покачиваясь, как человек, удерживающий равновесие против слабого, но постоянного ветра, неощутимого больше никем из стоящих у костра.
Воронцов, не убирая оружие, потребовал назвать сегодняшнюю дату, номер приказа, по которому группа вышла из Мурманска, и фамилию командира поста, передавшего бойца отряду накануне выхода. Седычев медленно повернул голову на голос командира, и губы его раскрылись, пропуская звук, более похожий на эхо собственных слов Воронцова, повторенных с искаженной, замедленной интонацией, чем на осмысленный ответ человека, способного вспомнить требуемые сведения. Лагутина, приблизившись на два шага, осветила лицо бойца карманным фонарем и отметила, что зрачки Седычева не реагируют на свет сужением, оставаясь неестественно расширенными. При этом веки моргают редко и не одновременно, будто управление каждым глазом происходит отдельно, без обычной для живого человека согласованности движений.
Калнин, наблюдавший за происходящим с прежнего места у сосны, произнес:
– Перед группой стоит не Седычев, а то, что осталось от него после встречи с зеркалом великана. Подобное существо способно повторять слова и движения человека достаточно убедительно для постороннего наблюдателя, но никогда не сможет вспомнить ничего из того, что не было сказано или сделано в его присутствии при жизни.
Прохоров, все это время молчавший у радиостанции, тихо заметил, что голос, услышанный им накануне через приемник, искаженный и произносящий его имя с неправильным ударением, теперь звучит почти так же, как голос, доносящийся из горла стоящего перед ними человека. И что сходство это пугает его сильнее любого прямого нападения, которое могла предпринять подобная фигура. Воронцов, взвесив доклады обоих подчиненных против собственного нежелания признавать происходящее за пределами рационального объяснения, принял решение не подпускать существо ближе к лагерю и не предпринимать попытки вступить с ним в физический контакт до получения дополнительных сведений.
Он приказал Прохорову зарядить сигнальную ракету и держать ее готовой к немедленному использованию в случае, если фигура попытается приблизиться. А Лагутине – продолжить наблюдение за реакцией существа на свет и звук, фиксируя каждую деталь в блокноте, несмотря на ранее проявленное намерение фельдшера отказаться от профессиональных записей. Седычев, словно почувствовав направленное на него внимание группы, сделал один шаг вперед. Снег под его ногами не издал ни звука, привычного при движении человека по плотному настилу. Это заметили одновременно все трое оставшихся членов отряда, переглянувшись между собой при свете костра, без единого слова, способного выразить охватившее их понимание истинного масштаба угрозы, с которой столкнулась группа в эту ночь.
Шаг, сделанный фигурой Седычева без единого звука на плотном снегу, заставил Воронцова поднять оружие выше. Хотя сам командир уже не мог объяснить себе, какую цель подобное действие способно поразить против существа, повторяющего человеческие движения без признаков физической природы, известной ему по уставным наставлениям. Лагутина, продолжая фиксировать происходящее в блокноте дрожащей рукой, отметила, что фигура остановилась после первого шага и больше не предпринимала попыток приблизиться. Она оставалась на одном и том же расстоянии от костра в течение нескольких минут, будто ожидая какого-то решения или сигнала, недоступного восприятию оставшихся членов группы.
Калнин, поднявшись с места у сосны, медленно произнес несколько слов на саамском наречии, обращенных не к фигуре и не к командиру, а в сторону скалы, скрытой темнотой за деревьями. Воронцов потребовал объяснить смысл сказанного, и проводник ответил, что произнес старую формулу прощания, которой стойбище и спрашивает у места разрешения уйти без преследования. Он добавил при этом, что формула эта действует не всегда и что место решает само, отпускать ли людей, осмелившихся вторгнуться в его границы без должного уважения. Прохоров, держа сигнальную ракету готовой к запуску, заметил, что трофейный немецкий приемник, оставленный без присмотра у потухающего костра, начал издавать звук самостоятельно. Без подключения батареи питания, которая, по собственному докладу радиста, была вынута из аппарата еще накануне вечером для проверки контактов.
Звук представлял собой ровный, нарастающий гул, постепенно складывающийся в человеческий голос, лишенный отдельных слов, но безошибочно узнаваемый по интонации каждым из присутствующих. Это был голос пропавшего руководителя немецкой экспедиции Штольнера, известный группе только по записям в найденных дневниках. Воронцов приказал немедленно уничтожить аппарат, и Прохоров, не дожидаясь повторного распоряжения, разбил приемник прикладом винтовки о камень. После чего звук прекратился мгновенно, оставив после себя тишину, более гнетущую, чем сам предшествующий гул.
Фигура Седычева, стоявшая все это время неподвижно на границе света, при звуке разбитого приемника резко дернула головой в сторону скалы. Словно реагируя на сигнал, недоступный слуху остальных членов группы, она медленно начала отступать обратно в темноту тем же путем, каким появилась четверть часа назад, не оставляя за собой ни единого следа на снегу. Лагутина, дождавшись полного исчезновения фигуры из видимости, опустилась на колени прямо там, где стояла. И впервые за весь поход позволила себе несколько секунд полной неподвижности, прежде чем заставить себя подняться и вернуться к исполнению обязанностей фельдшера группы. Она записывала в блокнот наблюдения о том, что существо отреагировало на разрушение немецкого аппарата так, будто связь между двумя предметами лежала глубже простого совпадения по времени.
Воронцов, убрав оружие в кобуру, объявил группе, что отряд проведет остаток ночи без сна, разделив наблюдения за периметром лагеря на короткие смены. С рассветом, независимо от состояния компаса и солнца, отряд предпримет последнюю попытку покинуть котловину, двигаясь в направлении, указанном Калниным по памяти леса. Это был единственный ориентир, не подведший группу за двое суток блуждания среди тайги, переставшей подчиняться законам, известным человеку до прибытия в эти места. Рассвет в котловине наступил позже обычного, как будто сама темнота не желала уступать положенный ей час, и Воронцов поднял группу с первыми, едва различимыми проблесками света над скалой, не дожидаясь полного утра.
Калнин повел отряд через березняк тем путем, который запомнил по приметам леса, избегая берега озера и держась дальше от скального выступа. Отчего переход дался группе тяжелее обычного, через бурелом и обледенелые камни. Прохоров, шедший следом, заметил, что заброшенный накануне компас, оставленный в вещевом мешке без всякого внимания, теперь молчал. Не вращаясь и не указывая ни на одно направление, словно прибор наконец признал собственную бесполезность в этих местах. Лагутина, держась рядом с Воронцовым, время от времени оборачивалась назад, проверяя, не покажется ли между деревьев фигура пропавшего бойца. Однако котловина за их спинами оставалась пустой, затянутой утренним туманом, поднимающимся от незамерзшей воды.
К середине дня отряд вышел на знакомую гряду, отмеченную зарубками топора, оставленными группой в первый день похода. И Воронцов, увидев эти метки, впервые позволил себе короткое чувство, отдаленно напоминающее облегчение. Хотя облегчение это далось ему с трудом после всего пережитого за минувшие сутки. Перед выходом на открытую тундру, ведущую в сторону Мурманска, Прохоров остановился у последнего привала и, не дожидаясь приказа, раскрыл найденную накануне папку Штольнера в последний раз, чтобы вложить в нее собственное донесение для последующей передачи командованию. Перебирая страницы, он обнаружил лист, незамеченный группой прежде, спрятанный между двумя другими записями руководителя экспедиции.
Лист содержал список личного состава поисковой группы, направляемой, по немецкой записи, для розыска пропавшей экспедиции Штольнера. С указанием воинского звания каждого человека, фамилии и даты выхода из расположения. Список этот в точности совпадал с составом отряда Воронцова, включая фамилию Седычева, дописанную более поздним почерком четвертой строкой. А дата выхода, обозначенная немецкими цифрами, на день совпадала с тем утром, когда группа покинула Мурманск. Под датой стояла единственная фраза, выведенная тем же нервным скачущим почерком, что и последние записи Штольнера перед его исчезновением. Прохоров перевел ее вслух тихим, лишенным прежней уверенности голосом:
– Группа выйдет ровно через год после того, как котловина закончит работу с первой экспедицией. И зеркало покажет каждому из вышедших то лицо, которое они носят сейчас, лишь после того, как откажутся от него навсегда.
Воронцов забрал лист из рук радиста, прочитал дату еще раз собственными глазами и медленно поднял взгляд на Лагутину и Калнина. Он не находил ни единого слова, способного прозвучать командой, объяснением или хотя бы простым утешением перед дальнейшей дорогой через тундру. Отряд оставлял котловину позади в молчании, которое хранил до самых окраин Мурманска.