Смена началась отвратительно. К девяти утра я уже успел собрать все возможные красные светофоры на проспекте, выпить отвратительно кислый американо на безымянной заправке и поругаться с Ольгой по телефону.
— Валер, ты опять забыл за коммуналку перевести, — ее голос в динамике звучал устало и глухо. На заднем фоне шумела вода, лязгали тарелки. — Там пени уже капают. И Дашка звонила, просила тебя заехать, у нее с розеткой что-то.
— Оль, я на линии. Вечером скину, — я перестроился в правый ряд, уворачиваясь от подрезавшего меня черного «Гелика». — Всё, давай, заказ падает.
Я сбросил вызов, бросил телефон на магнитный держатель и потер переносицу. Глаза саднило. Правая лопатка привычно ныла — профессиональная болезнь тех, кто живет в кресле. Коммуналка, ипотека, зимняя резина, Дашкина розетка. Бесконечное колесо, в котором я бегу уже пятнадцать лет. И вроде бегу быстро, а пейзаж за окном всё тот же. Грязный асфальт, серые коробки домов, чужие спешащие люди.
Приложение пискнуло. Подача комфорт-плюса к блестящей высотке бизнес-центра на пресненской набережной. Ехать три километра, пробки красные. Я выругался сквозь зубы, но заказ принял. Выбирать не приходится, когда на карте висит минус, а дома ждет жена, которой опять придется говорить, что отпуск в этом году мы проведем на даче у тещи.
Я припарковался у сверкающих вращающихся дверей. Бизнес-центр выплевывал из себя людей в строгих пальто, с идеальными укладками и стаканчиками дорогого рафа в руках. Муравейник для тех, кто добился успеха. Или думает, что добился.
Дверь машины открылась. На заднее сиденье плюхнулась картонная коробка из-под принтера, из которой торчали зеленые листья спатифиллума, настольная лампа и какая-то кружка. Следом забрался парень. На вид лет двадцать пять, не больше. Дорогое кашемировое пальто, но на голове — совершенно нелепая, ярко-оранжевая вязаная шапка, сдвинутая на затылок.
— Здравствуйте, — выдохнул он. Не поздоровался по-деловому, а именно выдохнул. Будто долго бежал и наконец-то упал на траву.
— День добрый, — я посмотрел в зеркало заднего вида. — Нам на Волоколамское шоссе, всё верно?
— Да. И если можно, печку чуть убавьте. Дышать нечем.
Я покрутил регулятор климата, плавно выруливая в поток. Машина дернулась, вклиниваясь между грузовиком и пыльной легковушкой. В салоне повисла тишина, нарушаемая только шуршанием шин и тихим бормотанием радио. Парень сзади не достал телефон, как это делают девяносто процентов таких пассажиров. Он смотрел в окно. И… он улыбался.
Знаете, такая странная, блаженная улыбка человека, который только что узнал какую-то великолепную тайну. При этом рядом с ним стояла классическая коробка уволенного клерка.
Мы встали в глухую пробку на Третьем транспортном. Впереди краснело море стоп-сигналов. Дождь начал мелко моросить по лобовому стеклу, и я включил дворники. Они скрипнули, размазывая грязную воду.
— Сократили? — не выдержал я, кивнув на коробку через зеркало. Профессиональная дистанция — это хорошо, но в такси иногда просто необходимо разбить стеклянную стену молчания, иначе можно сойти с ума от собственных мыслей.
Парень перевел взгляд на меня. Улыбка стала еще шире.
— Сам ушел. Полчаса назад заявление на стол положил.
— О как. И начальник, небось, уговаривал остаться?
— Уговаривал, — кивнул парень. — И зарплату поднять обещал. У меня там хорошая позиция была. Старший аналитик данных. Соцпакет, ДМС, абонемент в фитнес с панорамным видом.
Я хмыкнул. Мой ДМС — это аптечка в багажнике и мазь от радикулита дома.
— Ну, значит, к конкурентам перекупили? — я слегка нажал на газ, продвигаясь на пару метров. — За процент побольше?
— Никуда меня не перекупили, — он откинулся на спинку сиденья, заложив руки за голову. — Я вообще из Москвы уезжаю. Завтра поезд.
Я приподнял бровь. Обычно из Москвы не уезжают. В Москву вгрызаются зубами, ночуют в общагах на окраине, терпят хамство начальства, берут ипотеки на студии в тридцать квадратов, лишь бы остаться.
— В Питер?
— На Алтай, — просто ответил он.
Я чуть не въехал в бампер впереди стоящей «Мазды». Резко дал по тормозам. Коробка на заднем сиденье покачнулась, цветок возмущенно зашелестел листьями.
— Куда? — я снова посмотрел в зеркало. Парень не шутил. В его глазах не было ни капли иронии.
— В Чемал. Это поселок там такой. Буду гостевые домики строить. Из бруса. Руками.
Я замолчал, переваривая услышанное. Дворники сделали еще один скрипучий взмах. В салоне пахло мокрой пылью и немного дорогим парфюмом пассажира.
— Погоди, — я переложил руки на руле. — Ты вот это всё: офис, аналитика, фитнес, зарплата — меняешь на то, чтобы бревна таскать в глуши? У тебя там родственники? Наследство?
— Никого, — он рассмеялся. Легко так, искренне. — Купил участок полгода назад на скопленные бонусы. Друг там живет, местный. Обещал помочь на первых порах. А я… я просто больше не могу тут. Понимаете?
Он подался вперед, упершись локтями в колени.
— Я сижу перед тремя мониторами двенадцать часов в день. Я считаю чужие деньги, строю прогнозы для корпораций, которые продают людям то, что им не нужно. Я возвращаюсь в свою съемную квартиру на Патриарших, заказываю еду в контейнерах, потому что нет сил готовить, смотрю сериал и засыпаю. А утром — снова кофе, снова метро, снова бейдж на турникете. Я три года так живу. И вчера я вдруг понял: мне двадцать шесть. А я как будто уже умер. Я ничего не создаю. Ничего не трогаю руками.
Я слушал его, и внутри у меня начало зарождаться странное чувство. Раздражение? Нет, не оно. Это было похоже на зуд где-то под ребрами.
— Романтика, — процедил я, глядя на дорогу. — Деревяшками дышать, природой любоваться. А ты в минус тридцать этот брус тягал? Когда спину клинит так, что не разогнуться. А если заболеешь? Там твоего крутого полиса нет. Скорая пока по сугробам доедет, ласты склеишь.
Парень ничуть не обиделся. Он ждал этой реакции.
— Конечно, будет тяжело. Я к этому готов. Но там — моя жизнь. Мой риск. Если я не попробую сейчас, я навсегда останусь в этом стеклянном гробу. Буду получать повышения, возьму ипотеку, женюсь на девушке, которая тоже работает по четырнадцать часов. Будем видеться по выходным. И ради чего? Ради того, чтобы в старости сказать: «Зато всё было стабильно»?
Слово стабильно ударило меня по ушам, как пощечина.
Я резко перестроился в левый ряд, обходя затупившую фуру. Мотор взревел.
Стабильно.
Я вспомнил свой гараж в Мытищах. Мне тогда было двадцать три. Мы с Саньком, моим армейским другом, днями и ночами ковырялись в ржавых «девятках» и старых иномарках. Руки по локоть в масле, запах бензина и отработки казался лучше любого французского одеколона. Мы хотели открыть нормальный кузовной сервис. У нас получалось. Я чувствовал металл. Я знал, как вытянуть помятое крыло так, что никто не отличит от заводского.
А потом Санька не стало. ДТП на трассе. Я остался один. Гараж пришлось продавать, потому что начались перебои с деньгами, а Оля забеременела нашей первой, так и не родившейся дочкой. Нужна была стабильность. Я сел за руль. «Временно, — говорил я себе и Дашке, которая тогда плакала и просила не бросать мечту. — На полгодика, подкоплю на аренду бокса и вернусь».
Прошло пятнадцать лет. Временно оказалось самым постоянным в моей жизни.
— А деньги? — мой голос прозвучал суше, чем я планировал. Я смотрел на дорогу, боясь снова заглянуть в зеркало. — На Алтае твоем ипотеку не дадут.
— А мне не нужна ипотека, — пожал плечами Антон. — Я буду жить в том, что построю. У меня есть небольшая подушка безопасности на материалы. На еду хватит. Я неприхотливый. Да и не в деньгах счастье, как банально бы это ни звучало. Счастье в том, чтобы засыпать уставшим от своего дела, а не от чужого.
Я стиснул оплетку руля так, что побелели костяшки.
Он был прав. Этот зеленый, не знающий реальной жизни мажор в кашемировом пальто был тысячекратно прав. А я сидел здесь, пристегнутый к своему сиденью, как дворовая собака к будке, и отрабатывал свой ежедневный план по перевозке таких вот свободных или несвободных людей.
Я вдруг понял, что именно я чувствую. Это была зависть. Острая, ядовитая, грызущая зависть. Не к его деньгам или молодости. Я завидовал его смелости. Смелости встать, собрать кружку и цветок в картонную коробку и послать к черту ту самую стабильность, за которую я так отчаянно держался всю жизнь.
Остаток пути мы ехали молча. Дождь усилился, размывая контуры московских улиц. Город за окном казался бесконечной декорацией, из которой этот парень сумел найти выход, а я даже не пытался искать дверь.
Мы свернули во дворы на Волоколамском. Обычные панельные пятиэтажки, лужи во дворах.
— У крайнего подъезда, пожалуйста, — попросил он.
Я остановил машину. Навигатор пискнул, оповещая о завершении поездки. Антон достал телефон, чтобы перевести чаевые через приложение, потом передумал. Полез в бумажник, вытащил тысячную купюру и положил ее на подлокотник.
— Сдачи не надо. Спасибо, что довезли без пробок. Ну, почти.
Он забрал свою коробку, толкнул дверь ногой.
— Удачи тебе там, строитель, — сказал я, оборачиваясь. Голос дрогнул, и я надеялся, что он этого не заметит.
Антон замер на полпути из машины. Посмотрел на меня из-под своей нелепой оранжевой шапки. В его глазах было столько дурацкой, отчаянной жизни, что мне на секунду захотелось выключить двигатель и пойти за ним.
— Знаете, — тихо сказал он, стоя под дождем. — Мой дед всегда говорил: «Лучше жалеть о том, что сделал, чем всю жизнь сидеть и гадать, а что было бы, если б не испугался». У вас глаза хорошие. Не сидите в аквариуме.
Он захлопнул дверь. Аккуратно, без стука.
Я смотрел ему вслед. Он шел к подъезду, прикрывая от дождя свой спатифиллум. Пальто намокало, но шаг был упругим, почти танцующим.
Счетчик приложения моргнул, предлагая новый заказ. «Подача 4 км. Эконом». Я смотрел на этот мигающий желтый круг на экране телефона. Потом перевел взгляд на тысячу, лежащую на подлокотнике. В салоне всё еще витал слабый запах дорогих духов и какой-то неуловимой свежести, которую он принес с собой.
Долго я курил у подъезда с открытым окном. Дождь залетал в салон, мочил дверную карту, но мне было плевать. Телефон снова завибрировал — звонила Оля.
Я взял трубку.
— Валер, ты где? — ее голос был уже не таким раздраженным, просто уставшим. — Купи по дороге хлеба и молока. И Дашка всё-таки просила заехать…
— Оль, — перебил я ее. Горло почему-то пересохло.
— Что?
— Помнишь, у Лехи Петровича в сервисе на Можайке пост пустовал в аренду?
В трубке повисла долгая, тяжелая пауза. Оля знала, о чем я говорю. Мы не поднимали эту тему лет десять.
— Помню. А что?
— Я завтра к нему съезжу, узнаю.
Я не стал дожидаться ее ответа. Нажал отбой, выключил таксометр в приложении и включил поворотник, выруливая из тесного двора на широкую улицу. Куда меня это приведет? Я не знаю. Может, через месяц я буду кусать локти, не зная, чем платить за квартиру. А может, впервые за пятнадцать лет я начну дышать.
Я смахнул дворниками воду со стекла. Оно вдруг стало удивительно чистым.