Как появился этот текст?
Этот материал не набирался вручную. Он автоматически создан сервисом ИНСИДО по аудиозаписи оригинального видео.
Что умеет ИНСИДО:
✓ переводит аудио и видео в текст;
✓ сохраняет структуру текста;
✓ добавляет таймкоды;
✓ обрабатывает длинные записи за несколько минут.
Попробовать ИНСИДО: vk.ru/insido108
Как цензура давила Пушкина. Разбираем «Онегина»
Добрый день, дорогие друзья. С вами я, Егор Яковлев, и это «Цифровая история». Пока Дмитрий Юрьевич Пучков находится на Сахалине, я решил записать промежуточную программу в нашем цикле об Онегине — своего рода мостик к двум заключительным сериям, посвящённым разбору этого великого пушкинского романа в стихах.
Вступление: о чём этот выпуск
В прошлой программе мы начали разбирать путешествие Онегина — ту главу, которая не вошла в канонический текст романа. Напомню, что изначально она предполагалась как восьмая глава под названием «Странствие», а следом должна была следовать девятая глава — «Большой свет», та самая, что стала заключительной в итоговом тексте. Существуют достаточно активные дискуссии о том, как шёл творческий поиск Пушкина, почему он избавился от восьмой главы. Изучая этот вопрос, я пришёл к выводу, что Александр Сергеевич собирался закончить роман совсем не так, как это произошло в реальности. Та концовка, которую мы знаем, создана в очень тяжёлых условиях самоцензуры.
Самоцензура была важным фактором существования Пушкина после того, как Николай Первый простил его и возвратил из ссылки. Пушкин надеялся, что он займёт при новом государе особое место — место философа возле трона, сможет советовать царю, как поступать в тех или иных политических обстоятельствах. И в конце концов, по его надеждам, царь дарует России те реформы, которые декабристы хотели осуществить через большую кровь. В этом была пушкинская мечта, но стать философом у трона ему не удалось — он стал всего лишь камер-юнкером, то есть получил низшее придворное звание. Это доставило ему серьёзные душевные страдания, потому что он увидел в этом унижение со стороны царя; возможно, элемент унижения тут действительно был. Император хотел, чтобы каждый в его империи знал своё место, и место Пушкина — это камер-юнкер при дворе.
Встреча с царём состоялась в сентябре 1826 года, причём по инициативе государя — Пушкин сам не искал этой аудиенции. Царю нужно было заручиться поддержкой лидеров мнений. Он прекрасно понимал, что декабристов, мятеж которых он подавил, вступая на трон, было не очень много численно, но очень много людей им сочувствовали или так или иначе разделяли их образ мыслей. Чтобы укрепиться на троне, Николаю нужна была поддержка лидеров мнения, а самым главным в России тогда был Александр Сергеевич Пушкин. Поэтому царь призывает его к себе, говорит, что теперь ты будешь мой Пушкин, и пытается завербовать его. А Пушкин пытается завербовать царя. Создаются условия для политического романа между великим поэтом и новым государем — романа, основанного на иллюзии Пушкина, что Николай Первый действительно хочет провести реформы, изменить и обновить Россию, и Пушкин сможет ему помочь. Заодно Александр Сергеевич лелеет надежду, что, общаясь с царём, он сможет повлиять на судьбу своих друзей-декабристов, отправленных в глубину сибирских руд, добиться их прощения. Надо сказать, что эта мечта будет жить в душе Пушкина до самого конца, до самой смерти в 1837 году. Но он понимает, что, получив освобождение из ссылки и оказавшись обречённым на доверие Николая, он должен быть очень осторожен. Пушкин признаётся, что Николай сказал ему, что будет его единственным цензором — это оказалось не так, но Пушкин в это верил. Он полагал, что в условиях, когда его единственным цензором является государь, он должен быть самоцензором, должен соизмерять свои творческие порывы с интересами государства в данный момент. Поэтому мы должны сразу уяснить: самоцензура не была для Пушкина чем-то запретным, наоборот, он сам признавался, что охотно к ней прибегает. Именно под этой призмой мы должны рассматривать концовку «Евгения Онегина».
Пушкин после ссылки: надежды и разочарование
Как же с 1826 года складывались отношения Пушкина с цензурой? Начнём с того, что уже в 1825 году была написана великая пьеса «Борис Годунов», но её публикации пришлось ждать шесть лет — она вышла только в 1831 году. Пушкин предоставляет текст императору Николаю, но тот, скорее всего, отказывается его читать, ему это неинтересно, и он передаёт пьесу Александру Христофоровичу Бенкендорфу, главе политической полиции, с тем, чтобы тот показал её какому-то знающему цензору. Судя по всему, этим цензором стал Фаддей Венедиктович Булгарин — будущий главный хейтер и враг Пушкина, с которым у них будет ожесточённая полемика, иногда просто гнусная и неприличная. Булгарин прочитал «Бориса Годунова» и оставил уничижительную рецензию, назвав великое произведение страницами, вырванными из Вальтера Скотта. В результате родилась широко известная рекомендация Николая Первого: лучше переделать в историческую повесть в духе Вальтера Скотта. Царь сам не читал, но, основываясь на отзыве Булгарина, рекомендовал Пушкину изменить текст, переделать пьесу в прозаическое произведение. Это был серьёзный удар по самолюбию Пушкина, по его творческому самосознанию, потому что он прекрасно понимал, что создал большое и сильное произведение русской драматургии. Напомню, что, закончив пьесу в Михайловском, Пушкин прыгал по комнате и кричал: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» — это про «Бориса Годунова».
И вот это произведение шесть лет ждало публикации; к счастью, она всё-таки состоялась, но могло быть и иначе. Пьеса выглядела сомнительно: в ней описаны потеря репутации и крах государя, царя. Кроме того, Борис Годунов предстаёт как убийца царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного — так доносится мысль, что царь может быть греховен, что для самодержавного государства довольно крамольно и напугало многих цензоров. Поэтому «Борис Годунов» не публиковали шесть лет. В конце концов Пушкин добивается разрешения, обратившись к императору с просьбой дозволить печатание, потому что он нуждается в деньгах. Император дозволяет под личную ответственность Пушкина, но это исключительно воля Николая — и только спустя годы (сдали в печать в 1830, на книге стоит 1831 год). Однако пьеса — драматургия, она создана для постановки на сцене, а на сцене её поставили только в 1870 году, уже при Александре II, после смерти и Николая, и самого Пушкина. Цензура долго не давала разрешения. Естественно, Пушкина это уязвляло, потому что гораздо менее талантливые, откровенно бездарные пьесы проходили цензуру, ставились и приносили авторам славу. «Борису Годунову» пришлось ждать много лет, а потом и у композитора Мусоргского с оперой были проблемы с цензурой.
Травля в прессе: Фаддей Булгарин и «Северная пчела»
И это только один пример. Надо понимать, что Пушкина травила критика, и в первую очередь Фаддей Булгарин. Булгарин был главным редактором газеты «Северная пчела» — довольно уникального явления в истории русской журналистики. Газета была чрезвычайно популярна, в лучшие годы достигала тиража 10 000 экземпляров, что по тем временам колоссально (сегодня это можно сравнить с авторитетным каналом в мессенджере с миллионом подписчиков). Булгарин добился такого тиража благодаря сотрудничеству с властями, в первую очередь с Третьим отделением. Честно говоря, он был человеком Бенкендорфа. За счёт этого «Северная пчела» получила первое в русской журналистике право на печатание политической информации. Булгарин получал от Бенкендорфа инсайды, публиковал сенсационные вещи, но не только этим объяснялась популярность: там был сильный раздел театральных рецензий (сравнимый с успешным киноблогом) и раздел литературной критики, где Булгарин очень жёстко нападал на Пушкина.
Судя по всему, после знакомства с «Борисом Годуновым» Булгарин испытал влияние пушкинской драматургии и заимствовал несколько сцен для своего собственного романа «Дмитрий Самозванец», который вышел раньше, чем пьеса Пушкина. Пушкин, конечно, это понял, увидел плагиат, пришёл в ярость и стал указывать на Булгарина как на плагиатора. Булгарин взвился и начал травить Пушкина. В результате появилась, в частности, чудовищная по своей глупости рецензия на седьмую главу «Евгения Онегина» — Булгарин намекал, что Пушкин исписался, что глава бездарна. Но Фаддей Венедиктович праздновал победу, а вышло не так: эту статью прочитал Николай Первый, и даже он остался очень недоволен, написав Бенкендорфу, что это пошлейшая статья против Пушкина. Николай так разозлился, что намекнул Бенкендорфу — можно было бы и закрыть «Северную пчелу». Но Бенкендорф заступился за своего человека, и для Булгарина всё закончилось хорошо. Однако это был сигнал, что он не всесилен. С другой стороны, Пушкин знал, что у него есть серьёзнейшие враги во властных структурах, и вынужден был осторожничать.
Самоцензура в действии: «Домик в Коломне»
Другой пример конфронтации с Булгариным — история с поэмой «Домик в Коломне». Думаю, немногие её читали: это шутка с фривольным, водевильным сюжетом. Коломна — окраинный район Петербурга, где квартиры были дешёвыми, и там селились небогатые люди, в частности семья Пушкина в 1817–1820 годах жила именно там, в доме адмирала Клокачёва (ныне Фонтанка, 185). Пушкин пишет анекдот онегинским стихом: в Коломне живёт старушка с дочерью Парашей, у них умирает кухарка, мать велит дочери найти новую, но обязательно дешёвую. Параша приводит Мавру, которая соглашается на ничтожное жалованье, но толку от неё нет — то пересолит, то недосолит, шить не умеет. В воскресенье мать с дочерью идут в церковь, но матери неспокойно: что кухарка делает дома? Может, обокрасть хочет? Она сбегает с середины службы, возвращается и застаёт кухарку за бритьём. Выясняется, что Мавруша — переодетый любовник Параши, который мгновенно испаряется. Это шутка, никаких глубоких философских мыслей, просто смешно.
Но не так смешно, если узнать, при каких обстоятельствах она написана. Булгарин в рамках уже традиционной травли упрекал Пушкина: 1830 год, Польское восстание, а Пушкин занимается низкими жанрами вместо того, чтобы славить победы русского оружия, он недостаточно верноподданный, недостаточно патриотичен, недостаточно любит Родину (вот Булгарин, поляк по происхождению, любит, а Пушкин — нет). В ответ Пушкин пишет этот анекдот. Вначале у него был намёк на Булгарина — он писал, что критика намекает, что он не славит русских побед, и он отвечает анекдотом: отвяжитесь. Потом, когда собрался печатать, он эти строки вырезал, но они у него были. Это вообще отвечает натуре Пушкина: когда ему говорят «не делай так», он делает ещё больше. Его раздражало, когда на его вольнодумство пытаются накинуть ярмо. Здесь он проявил самоцензуру, убрал намёк, потому что такие вещи были чреваты.
Вершина сложности: «Медный всадник» против власти
«Медный всадник» при жизни Александра Сергеевича опубликован вообще не был. Потому что он в ещё большей степени, чем «Борис Годунов», ставит серьёзнейшие вопросы о взаимоотношениях самодержавной власти и вообще государственной власти с обычным маленьким человеком. «Медный всадник» уникален в истории русской и даже мировой литературы: он подаёт эти отношения с совершенно неожиданного ракурса. Мы привыкли рассматривать историю взаимодействия власти и общества в чёрно-белых тонах — либо отвратительная тираническая власть и благое общество, которое пытается что-то изменить (это было характерно для романтизма, когда общественные деятели восстают против тирана или даже убивают его, например Брут, или Риего, герой испанской революции), либо, наоборот, благая власть, желающая преобразовать родину, и злодеи-интриганы, которые тянут страну назад или думают только о собственном кармане. Пушкин первым внёс сложность: в «Медном всаднике» он показывает великого преобразователя Петра Великого, который стремится продвинуть Россию вперёд, к новым рубежам, и у него это получается — об этом говорит великолепное вступление, настоящий гимн Петербургу. Но при этом, стремясь к благу, великий государь перемалывает жизни маленьких, тоже хороших людей. Хорошая власть в благих целях губит хорошего человека — это совершенно новая постановка вопроса. Николаю Первому это, конечно, не могло понравиться. У него было масса критики непосредственно к тексту.
Например, все помнят из знаменитого вступления: «И перед новою столицей померкла старая Москва, как перед новою царицей порфироносная вдова». Красивый образ — порфироносная вдова, это вдовствующая императрица, жена умершего государя, а на троне новый царь с новой царицей. Для Николая Первого это был не просто образ: рядом с ним были его матушка, уже покойная порфироносная вдова Мария Фёдоровна, и его жена Александра Фёдоровна. Ему показалось бестактным, он намекнул, что это надо вычеркнуть. Также императору очень не понравились выражения, которые могли быть истолкованы как намёки на то, что Медный всадник — это идол. Пушкин называет памятник «кумиром» (бронзового Петра — Медный всадник, выражение придумано Пушкиным, памятник-то бронзовый). Николаю это не понравилось, потому что кумир — языческий бог, а Пётр — государь, так нельзя. Правок было очень много. Пушкин пытался переделать «Медного всадника», но у него не получилось — нельзя на талант вешать ярмо. После смерти Пушкина «Медный всадник» был опубликован в переписанном виде, правкой занимался Василий Андреевич Жуковский, и получилось плохо. В первозданном виде, как задумал Пушкин, полный текст был опубликован только в 1919 году, уже при советской власти. До этого момента российский читатель не мог прочесть «Медного всадника» в его пушкинской красоте.
Другие запретные строки: сказка, стихи, декабристы
Естественно, Пушкин просто не мог опубликовать при жизни «Сказку о попе и о работнике его Балде» — про попа, это оскорбление церкви, церковная цензура никогда бы не пропустила. Жуковский, нашедший сказку в бумагах Пушкина, опубликовал её в отредактированном виде, заменив попа на купца Кузьму Остолопа. Несколько поколений русских читателей были уверены, что сказка про купца Кузьму Остолопа — и читали её наизусть, — но это не Пушкин, это Жуковский. Реальный пушкинский текст опубликовали значительно позже.
При жизни Пушкина не было опубликовано и знаменитое стихотворение «Памятник» (1836 года). Оно вышло посмертно, и Жуковскому опять пришлось править. Вы помните пушкинские строки: «Вознёсся выше он главою непокорной Александрийского столпа». Александрийский столп — это Александровская колонна на Дворцовой площади, памятник императору Александру. Не может поэт быть выше российского императора. Поэтому Жуковский заменил: «Вознёсся он главою непокорной выше Наполеонова столпа». Выше Наполеона можно, а выше императора Александра нельзя. Если даже в таких мелочах приходилось идти на компромисс, что уж говорить о таких вещах, как восстание декабристов, о котором Пушкину очень хотелось написать. Восстание оставалось для него важнейшим событием русской истории не только потому, что в нём участвовали его друзья, но и потому, что он продолжал надеяться на реформы, которые Николай обещал, но не провёл. Пушкин искренне полагал, что это будет благом для России. Поскольку в «Евгении Онегине» он взялся дорисовать портрет эпохи, было бы сложно обойти историю декабризма — Онегин живёт в двадцатые годы XIX века. Пушкин к этой теме пришёл: мы видим целый комплекс свидетельств современников о том, что уже в «Путешествии Онегина» он затрагивает эту тему, хотя бы описывая военные поселения графа Аракчеева, мятежи в которых были замечены декабристами и подталкивали их к решительным действиям. Но он даже не мог надеяться, что это когда-то будет опубликовано. Более того, эта тематика грозила ему крепостью. Напомню, что когда Александр Дюма (француз) написал «Учителя фехтования» — хотя и слишком лёгкий, авантюрный, но всё же роман о декабристах, — Николай Первый запретил его в России. Есть расхожий анекдот, что однажды Николай зашёл в будуар своей жены Александры Фёдоровны, увидел, как она спешно прячет что-то под подушку, и сказал: «О, это тот самый возмутительный роман Дюма, который я только что запретил». Так и было. Но Дюма — француз, а если бы такое написал Пушкин, русский поэт, дело кончилось бы для него весьма печально.
Пушкин ходил по тонкому льду и постоянно находился в подозрении. Когда он умер, Николай Первый был уверен, что Александр Сергеевич — атеист, и именно своему влиянию приписывал то, что Пушкин перед смертью исповедался и причастился; говорил: «Насилу заставили умереть его христианином». На самом деле это было не так: зрелый Пушкин был религиозен, умно религиозен, хотя искал духовно, но тем не менее был религиозен. Николай в это не верил и не понимал. Поэтому Пушкин вынужден был писать с оглядкой на то, что может быть опубликовано и как это воспримут высшие круги империи. Но при этом он не мог не писать: его мучили эти темы, тема декабристов мучила.
Анонс следующих выпусков
В следующих программах мы покажем, что, судя по всему, у Александра Сергеевича созрел замысел написать двух «Онегиных»: один вариант — приемлемый для печати, а второй — оставленный потомкам. Что было в этом варианте — мы с Дмитрием Юрьевичем рассмотрим в заключительных программах цикла.