«Вопреки легенде я всегда с большим уважением и даже любовью относился к традициям. По-моему, нет ничего глупее, чем конформизм антиконформизма».
«В каждом из нас живет ангел, и мы должны быть его хранителями».
В этих двух, исполненных изящной парадоксальности отчасти в духе Оскара Уайльда, авторских афоризмах, и заключается, по-видимому, тайна личности Жана Кокто и секрет его искусства. А помимо того, и основная тема творчества по многим причинам уникального автора во французской и мировой культуре первой половины ХХ века.
С уникальности и начнем. Преданный друг Пикассо и Радиге, Аполлинера и Сати, Стравинского и Пруста, сотрудник, знакомец и почитатель Дягилева и Нижинского, Таирова и Чаплина, Равеля и Утрилло, Дебюсси и Элюара, Бунюэля и Арагона, воспитатель и возлюбленный Жана Маре, «зажигатель» звезд Марии Казарес и Эдуарда Дерми – всё это он, поэт и художник Жан Кокто. Гений, чья одаренность воистину всестороння.
Наверное, Кокто прежде всего чистейшей воды лирик, автор нескольких книг стихотворений и поэм. Еще - первоклассный романист. Три его романа, написаны «мускулистым», афористичным языком поэта, а лучший из них, «Самозванец Тома», по выражению великого Алехо Карпентьера, по технике письма напоминающий «фортепианные пьесы Равеля», поражает «прямо-таки геометрической стройностью и четкостью формы»: «Пятнадцать строчек его описания войны впечатляют не меньше, чем пять страниц вагнеровски громоподобных произведений Барбюса».
Но разве только литература? Жан Кокто – выдающийся живописец, оставивший блистательные образцы не только в графике и станковой живописи, но и расписавший несколько соборов и общественных зданий. А не читающему человечеству он известен как кинорежиссер.
Снял Кокто не так уж много, но каждая из его шести картин (две из них срежиссированы под его руководством и по его сценариям молодыми мастерами кино) – подлинный шедевр поэтического кинематографа. Кокто – один из отцов-основателей этого вида искусства, ныне, к несчастью, почти невостребованного.
Мы рассказывали на нашем канале о нескольких киношедеврах и в будущем продолжим эти беседы.
Кроме сказанного, Кокто – великий драматург, автор поэтических и прозаических трагедий и трагикомедий, по сию пору не сходящих с театральных подмостков во всем мире, а его одноактная пьеса для одной актрисы «Человеческой голос» синтезировала в себе и классический театр, и модернизм, и авангард.
Как актер Жан Кокто появлялся в самом раннем своем фильме и в позднем «Завещании Орфея», где «прожил» самого себя в главных ролях.
Наконец, музыкант Кокто играл в джазе, был музыкальным и художественным критиком. В каждой из названных областей художественного творчества он оставил канонические тексты, шедевры мастерства, вкуса и трудолюбия.
Но все-таки прежде всего Кокто был Поэтом, - в его понимании не просто существом, живущим стихами, но человеком, носящим в своей груди сразу и Ангела, и Смерть, и оттого вступающим с жизнью в неповторимый диалог. Неповторимый же - не столько потому, что обычным людям он не доступен по причине их обыкновенности, сколько потому, что Поэту сей диалог диктует нечто высшее, недоступное не только публике, но зачастую непонятное и самому Поэту.
Отсюда - необходимость быть хранителем собственного ангела, ведь небожители, как и музы - существа капризные. Отсюда же и необходимость для Поэта, точнее для самого Кокто, быть подвижником («Мечтатель всегда плохой поэт»; «Писать, особенно стихи, все равно что потеть. Произведение - это пот»); не останавливаться на достигнутом, резко менять вектор движения, рискуя непосвященным показаться автором эклектичным, автором, как бы сказал сам Кокто, «без линии», то есть без «непрерывности личности»:
Мэтр - это липкая бумага для мух. Липнет их к нему все больше и больше. И скоро он оказывается так покрыт ими, что его и самого уже не видно. Надо быть опахалом от мух.
На самом же деле Кокто, как, собственно, и все на свете настоящие писатели и художники, всегда говорил об одном и том же, главном, заветном. В искусстве важно не ЧТО, а КАК не потому, что форма важнее содержания, а потому что содержание в любом более-менее значительном произведении задается с первой же строки. Как содержание «Портрета Дориана Грея» Оскара Уайльда - в двухстраничном предисловии, сюжетно с романом не связанном.
Жана Кокто не раз сравнивали с Уайльдом - блистательным образчиком интеллектуального и парадоксального изящества в жизни и искусстве. Сам он протестовал против такого сравнения, но сомневаться, пожалуй, не приходится: это так. Разве что дарования Кокто были шире и разнообразнее, разве что личная судьба его сложилась счастливее.
Но к тому, помимо воли богов, были и причины, происходящие от самой личности Кокто, человека более волевого и, если угодно, мудрого, нежели блистательный британский «ум и драматург», как гласит надпись на могиле Уайльда. Во всяком случае, нарциссизмом Кокто ни в какой мере не страдал и к числу «пациентов доктора Фрёйда», не относился.
Берусь утверждать, что, несмотря на преклонение Кокто перед Ницше и его дионисийством, поклонник был как раз напротив натурой аполлонической - настолько, разумеется, насколько позволяла ему это личная судьба и европейская история со всеми ее бесконечными мировыми войнами и художественными революциями ХХ столетия.
Здесь, можно думать, и заключен организующий его поэтику и выделяющий его творчество из многих и многих великолепный парадокс, имевший место быть до Кокто в искусстве разве что в ветхозаветной борьбе Иакова с ангелом: аполлоническая натура в противоборстве с дионисической тематикой.
Ежедневно общаясь со Смертью, Кокто, однако, никогда не ужасался ей, как до конца дней своих Лев Толстой. Он сумел эстетизировать смерть, представить ее себе и нам в облике очаровательной молодой женщины, убедить себя, что неизбежное путешествие Орфея в сумрачный Аид все же не будет последней дорогой в никуда… Еще бы: с такой-то инфернальной красавицей, как Мария Казарес!
Быть может, во всем этом есть некое снижение вещей высоких и нерелигиозному сознанию недоступных, есть горькая, но отнюдь не висельная ирония... Да что ж прикажете делать художнику, жизнь прожившему в эпоху мировых боен и революций, или - что во всяком случае, не лучше - рожденному на руинах...
Кокто умел работать, как мало кто другой. Работой он, видимо, и спасался от страха небытия. Работой, а еще любовью. Умение любить - вот, кажется, главный его талант, основополагающее свойство его личности, его добрый гений.
Нет, он не влюблялся, он любил, то есть хотел и умел быть верным другом (чего, например, больше в его связи с Жаном Маре: страсти отеческой, любовной, или дружеской? Сам Маре писал о нем, предваряя посмертную публикацию стихотворений Кокто, обращенных к публикатору, ни больше, ни меньше как с поклонением: «...мой Добрый-Гений-Жан», а стихи Доброго Гения характеризовал, как самое дорогое для него, как то, «что составляет мое богатство»).
Поэтому Кокто никогда не был одинок. Поэтому же он безусловно человек светлый, аполлонический:
При всем своем пессимизме я уверен, что все к лучшему в этом мире, и одержим нелепой страстью ко всеобщему согласию... И каждый вечер засыпаю спокойно, если прожил день, ни единым словом не причинив вреда ближнему.
Другое, особенно потрясающее в творческом мире, свойство личности Жана Кокто - отсутствие непомерного честолюбия, заставляющего художника брать штурмом недоступные вершины, но и сталкивать с них всех прочих, желающих забраться туда же: «Мне непонятен мир, где чужой успех воспринимают как удар, меня успех собратьев только радует».
Собратья и платили ему дружбой. Правда, Жан Кокто пережил почти всех, с кем в молодости эпатировал непримиримой новизной публику. Но те, кому выпало провожать его в «зазеркалье», вспоминали о Поэте светло и благодарно.
Приведу в подтверждение несколько цитат из «Литературных портретов» современника Кокто Андре Моруа, лично знавшего Жана Кокто и написавшего о нем, как о человеке и художнике, в свойственной этому автору исчерпывающей и проникновенной манере.
Прежде всего Кокто был поэтом и совершенно справедливо вкладывал в это слово куда более широкое значение, чем принято: он был поэтом, а не просто автором стихотворных произведений. Для него поэт - это создатель мифов, который своими чарами и заклинаниями проясняет красоту и тайну мира, скрытую за видимостью вещей. Рождая ритмы и отбирая слова, насыщенные мифологическим значением, освещая детали, которые до него оставались невидимыми, поэт воссоздает вселенную. Он сам не знает, как это получается. Некий ангел - лучшая часть его души - живет в нем, "ангел льда и мяты, снега, огня и эфира". Кокто дал своему ангелу имя: Эртебиз...
По правде сказать, ангел Эртебиз вовсе не ангел: это сверхличность, которую каждый несет в себе... Неудивительно, что его так притягивал миф об Орфее. Он был одновременно Орфеем и ангелом Эртебизом. Одна его половина вела другую в ад, чтобы спасти Эвридику его мечты...
Он сомневался во всем - в жизни и Боге, но в одно он верил: в свое призвание поэта...
Похороны Кокто в Мийи-ла-Форе были... своего рода шедевром - так провожают в последний путь лишь человека, который был очень любим.
Октябрьское небо с редкими крохотными облачками поражало своей чистейшей голубизной и казалось весенним. Маленький городок купался в лучах щедрого солнца... Площадь перед мэрией напоминала своими белыми домами и вывесками лучшие полотна Утрилло. Позади академиков и префекта выстроились пожарники в медных касках. В этой смеси официальных и сельских красок было волшебное очарование, которое пленило бы Волшебника Кокто. Думаю, если б он сам организовал эту церемонию, она вылилась бы в точно такой же скромный и простой гимн дружбе...
Незабываемо ласковый день провожал уснувшего поэта. Нам было грустно, потому что мы потеряли его, и радостно, потому что мы дали ему все, что он мог бы пожелать...
Что останется от Кокто? В общем, довольно многое.
Два фильма, принадлежащие к числу лучших, созданных в нашу эпоху, которую можно считать средними веками кинематографа; трагедии; романы; поэмы; несколько глубоких эссе об искусстве. Останется все то, что хоть и не носит его имени, но обязано ему своим рождением: от русских балетов Дягилева до музыки "Шестерки" («Шестерка» - группа выдающихся французских композиторов эпохи: Л. Дерей, Д. Мийо, А. Онеггер, Ж. Орик, Ф. Пуленк, Ж. Тайфер, выступавших против эстетики музыки импрессионизма.
К ним примыкал старший по возрасту Э. Сати. Кокто был литературным глашатаем группы. - В.Р.), от романов Радиге до картин Эдуарда Дерми и Жана Маре (не только выдающегося актера, но и замечательного живописца. – В.Р.). Останутся изящные и благородные фрески, часовни, зал бракосочетаний. Главное же - останется, пока хоть один из нас жив, воспоминание о Жане Кокто, волшебнике слова, законодателе вкуса, поэте невидимого...»
Все - и каждая - ипостаси литературного творчества этого дивного художника плюс некоторые его графические работы представлены в объемистом томе избранных сочинений Жана Кокто «Петух и арлекин», вышедшем в 2000 г. в питерском издательстве «Кристалл» в серии «Библиотека мировой литературы». К сожалению, ныне и это издательство, и эта прекраснейшая серия уже в прошлом но те немалочисленные книги, в особенности поэтические, что вышли в конце прошлого и начале настоящего века, образцовы. В основу издательской политики был положен принцип максимального объема и - последнее весьма существенно! - минимального уровня знакомства с издаваемым автором отечественного читателя.
Поэзия (это тоже издательский принцип серии) дана во всех известных на сегодня русских переводах. Увы, Кокто-поэту не слишком повезло, потому что и переведен он далеко не полностью даже сегодня, спустя четверть века, и русскоязычные версии его лирических шедевров самостоятельной жизнью не зажили - чувствуется «перевод с иностранного», хотя, разумеется, некоторые стихотворения достаточно хороши.
Художественная проза представлена в томе только романом «Самозванец Тома», переведенным для настоящего издания Л. Дмитриенко. Перевод достойный и, вероятно, лучший, нежели первый перевод Мониной, появившийся на русском в 1925 г. под редакцией Луначарского. Однако для полноты читательского представления о прозе Кокто одного романа все же недостаточно.
Из пьес Кокто здесь опубликованы лучшие: «Орфей», «Трудные родители», «Священные чудовища» и, конечно, «Человеческий голос», а также фрагменты «Карманного театра» и несколько миниатюр, написанных автором специально для Жана Маре.
Именно драматургия, несмотря на отсутствие в книге поэтических трагедий, и ряд эссе об искусстве и друзьях-художниках, несмотря на обширные лакуны в текстах, обусловленные тем, что все они просто перепечатаны из малотиражных специальных или многотиражных, но давних по времени изданий, и составляют основной объем тома, таким образом, позволяя более-менее объективно судить лишь об этих гранях многогранной личности Кокто.
Кинематографу посвящены страницы сценарных разработок к неосуществленным картинам и любопытная (разумеется, прежде всего для тех, кто видел фильмы мастера), но опять-таки публикуемая с сокращениями беседа автора с критиком Андре Фрэно.
Беседа, надо сказать, замечательная, поскольку из нее узнаешь множество дивных подробностей. К примеру о том, чем различаются и в чем схожи два первых шедевра авторского кино - «Кровь поэта» Кокто и «Андалузский пёс» Бунюэля, а равно и о том, в чем различие и сходство авторской стилистики и позиции в этих лентах. Или о том, как просто-таки вручную, методом тыка делался бессмертный «Орфей».
Здесь же и поразительное признание, вполне, впрочем, соответствующее духу автора, которое - не могу удержаться - приведу в ущерб читательскому терпению.
"Кровь поэта" называют сюрреалистическим фильмом, хотя он противостоял лентам этого направления... И Бунюэль мне сказал... что, случается, за границей ему приписывают "Кровь поэта", а мне - "Андалузского пса". Короче говоря, наши стили, столь различные в те годы, смешиваются на временной дистанции до такой степени, что растворяются друг в друге. В книгах... часто говорится, что на меня повлиял Бунюэль. Это абсурд, потому что "Золотой век" и "Кровь поэта" снимались на огромном расстоянии друг от друга в одно и то же время…
Но самое важное, что нужно сказать, это то, что все художники-современники, творящие на некоем общем уровне, то есть те из них, кто созидает новое в искусстве, - связаны вместе. Они знают и уважают друг друга, хотя различные приверженцы стравливают одних с другими. Каждый раз, когда Орсон Уэллс, Росселлини, де Сика, Эммер и т.д., не говоря уж о Клузо, Брессоне и других лидерах направления, выпускают новую работу, они мне ее показывают, так же как я им показываю мою, - до того момента, пока кто-нибудь, как это случается, в нее не пытается вмешаться. Но поскольку мы не кричим на крышах о наших семейных делах, наивные люди разводят нас на огромные расстояния и не отдают себе отчета в стиле, который делает эти произведения родственными, несмотря на несоответствие их внешнего вида.
Два абзаца, кажется, противоречат друг другу. На самом деле никакого противоречия нет: каждый большой художник - новатор, даже ниспровергатель канонов, в одно и то же время и абсолютно независим, и связан с собратьями, то есть, вообще говоря, - с культурой, тысячами зримых и незримых уз. А крупных мастеров - не так уж важно при этом, новаторы они или традиционалисты - никогда не бывает много. Поэтому, даже если они враждуют между собой (а Кокто, как мы помним, ни с кем не враждовал), мнение каждого из них друг другу важно. Как говорил Борис Пастернак: «Нас мало, нас, может быть, четверо». Обратите внимание на это «может быть»…
Но вернемся к "Избранному" Кокто. Его завершают эссе об искусстве и литературные потреты-воспоминания о друзьях, соратниках и знакомых Аполлинере, Дягилеве, Радиге, Таирове, Чаплине... А так же три очерка о самом Кокто, принадлежащих крупнейшему кубинскому романисту и искусствоведу Алехо Карпентьеру, чешскому художнику и писателю Адольфу Гофмайстеру и всем нам прекрасно известному создателю жанра биографического романа, замечательному новеллисту и мемуаристу Андре Моруа.
Цитировать и самого Кокто, и авторов эссе о нем можно - и как бы хотелось! - до бесконечности. Но... все же прав Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятного». А Жан Кокто необъятен.
Увы, и настоящий однотомник, сколь бы ни был увесист «кристалловский» подход – все же безмерно мал для жаждущего углубиться в творчество Поэта. Чего стоят только его помянутые эссе, из которых - все хороши! - лучшее до сих пор из всех написанных во всем мире о Пикассо.
Сие, впрочем, понятно. Гений, скажете? Э, нет, по крайней мере, не только в том причина. Вспомните, кто написал лучшее эссе о русской поэзии начала XIX века? Как кто? Гоголь, конечно: «В чем же, наконец, существо...»
А кто написал лучшее эссе о живописи парижского модернизма начала века ХХ? Как кто? Кокто, конечно. Ибо никакому критику не увидеть того, что видит художник.
Сборник Жана Кокто «Петух и арлекин», вышедший в 2000 г. тиражом 10 000 экземпляров, ныне, можно считать, раритет, хотя с тех пор вышли в немалом количестве другие издания французского поэта и драматурга, по большей части фрагментарно повторяющие «кристалловское», в котором, в отличие о всех последующиъ имеется еще и недурной комментарий.
В заключение приведу еще одну цитату из размышлений великого Жана о поэзии, а также несколько его стихотворений, ведь не зря же и сам Кокто прежде всего считал себя поэтом, и мы его личности, поистине ренессансной, первым определением даем: Поэт.
Точные определения поэзии, ее музыки, ее образов смешны и нелепы. Поэзия - карточный фокус, который проделывает душа. Она - в нарушении равновесия, в божественных каламбурах.
Спина ангела
Ложной улицы во сне ли
Мнимый вижу я разрез,
Иль волхвует на панели
Ангел, явленный с небес?
Сон? Не сон? Не труден выбор:
Глянув сверху наугад,
Я обман вскрываю, ибо
Ангел должен быть горбат.
Такова, по крайней мере,
Тень его на фоне двери.
(Перевод Бенедикта Лившица)
***
Иаков с ангелом бился -
И чем их бой завершился?
Иаков остался хром.
Я бьюсь со строкой, бывает, -
Когда же бой затихает,
Мы с ней хромаем вдвоем.
(Перевод Михаила Яснова)
Однажды
(Из «Стихов Жану Маре»)
Ты прекрасен, точно лира,
Ты прекрасен, как покой.
Если кормишься ты мной,
Ты - восторг, безумье мира.
Ты прекрасен, как уют,
Ты прекраснее, чем боги,
А в конце моей дороги
Ты - последний мой приют.
Смерть едва ль не дорога мне,
Эта дата или та...
На моем надгробном камне
Будет вянуть красота.
(Перевод Юлии Покровской)
© Виктор Распопин
Иллюстративный материал из общедоступных сетевых ресурсов,
не содержащих указаний на ограничение для их заимствования.