— Что это такое, Андрей?
Галина Васильевна держала лист бумаги двумя руками, и руки эти дрожали так, что буквы на листе казались живыми, будто ползли сами по себе.
— Мам, ты чего? Дай посмотреть.
— Я спрашиваю, что это такое!
Андрей взял письмо, пробежал глазами, и лицо его на секунду стало каким-то чужим, будто он смотрел не на бумагу, а сквозь нее, в пустоту.
— Это какая-то ошибка. Мошенники, мам. Развели тебя, что ли?
— Меня развели? На триста тысяч рублей?
— Ну а что ты хочешь, сейчас таких писем полно. Присылают всем подряд, пугают, чтобы деньги вымогать.
Она забрала письмо обратно, прижала к груди, будто оно могло согреть или, наоборот, обжигало ей руки, и она хотела спрятать его от самой себя.
— Там указан номер моего паспорта. Полностью. Серия, номер, дата выдачи. Мошенники такое не знают.
— Мам, сейчас все всё знают. Данные утекают отовсюду. Ты пароли от почты кому попало не давала?
— Я тебе не про пароли говорю. Я тебе про кредит говорю. На мое имя оформлен кредит в триста тысяч рублей, и я о нем ничего не знала до сегодняшнего дня.
Андрей отвернулся к окну, будто там, за стеклом их панельного дома, на растрескавшемся асфальте двора было что-то важное, что требовало немедленного внимания. Галина Васильевна смотрела на его спину, широкую, знакомую с детства спину, на которой когда то сидели соседские дети, катаясь как на лошадке, и сейчас эта спина казалась ей чужой стеной.
— Андрюша, посмотри на меня.
Он повернулся, но взгляд его скользил мимо, куда то в сторону, в угол комнаты, где стоял старый сервант с потрескавшимся лаком.
— Мам, ну что ты как будто меня в чем то подозреваешь. Я тут при чем?
— Я пока ни в чем тебя не подозреваю. Я иду завтра в банк выяснять, откуда взялся этот кредит.
— Иди, конечно. Только зря время потратишь. Это же онлайн развод, там концов не найдешь.
Она села на кухонный табурет, тот самый, что скрипел уже лет десять, и почувствовала, как в груди что то тяжело оседает, будто камень бросили в стоячую воду пруда, и круги расходятся медленно, неотвратимо, задевая все, что было рядом.
На следующий день, в среду, она встала раньше обычного. Обычно она поднималась в семь, готовила себе кашу, пила чай с сушками и садилась к окну смотреть, как соседка снизу выгуливает своего пуделя. В этот раз она была на ногах уже в шесть, и руки у нее слегка подрагивали, пока она одевалась перед зеркалом в прихожей. Зеркало было старое, треснувшее в углу, и в трещине отражение двоилось, будто внутри зеркала жил еще один человек, похожий на нее, но чуть смещенный.
Микрофинансовая организация находилась на другом конце города, в новом бизнес центре со стеклянными дверями, которые открывались сами, стоило подойти ближе. Галина Васильевна никогда раньше не бывала в таких местах, и стеклянные двери показались ей чем то из другого мира, слишком гладким и холодным для ее старого пальто и потертой сумки.
За стойкой сидела молодая девушка с очень аккуратным маникюром, и когда Галина Васильевна протянула ей паспорт и попросила разобраться с кредитом, девушка сначала долго стучала по клавиатуре, потом позвала кого то по телефону, потом снова стучала.
— Галина Васильевна, ваш кредит был оформлен онлайн, через приложение, дистанционно. Пятнадцатого мая, в двадцать три сорок.
— В двадцать три сорок? Ночью?
— Да, ночью. Для оформления требовалась привязка к номеру телефона, куда пришел код подтверждения.
— Какой номер?
Девушка назвала номер, и Галина Васильевна почувствовала, как холод под ложечкой разливается по всему телу. Это был ее старый номер. Тот, которым она пользовалась много лет, пока три месяца назад не купила новый телефон, а старую сим карту не отдала сыну, потому что он сказал, что ему нужен запасной номер для работы, для каких то регистраций на сайтах, чтобы не светить основной.
— Этот номер принадлежит мне, но я им давно не пользуюсь. Я отдала его сыну.
— Тогда, возможно, стоит поговорить с сыном. Все документы, включая скан паспорта, были загружены через личный кабинет, привязанный к этому номеру.
Домой она возвращалась пешком, хотя обычно ездила на автобусе, потому что ноги у нее уже не те, что раньше, и колени начинали ныть после получаса ходьбы. Но в этот день ей нужно было идти, нужно было чувствовать асфальт под ногами, нужно было, чтобы тело двигалось, пока мысли метались внутри головы, как испуганные птицы в тесной клетке.
Она вспоминала, как Андрей забирал у нее старую сим карту. Это было в конце марта, вечером, они сидели на кухне, и он сказал, что ему нужен запасной номер, потому что на основном слишком много спама, и он хочет использовать старый для регистраций, для банковских уведомлений, для всякой ерунды. Она тогда не придала этому значения. Отдала карточку, даже не спросила зачем именно.
Дома она застала Андрея на диване, он смотрел что то на телефоне и, увидев ее, быстро убрал экран, будто она могла что то там разглядеть.
— Ну как, съездила?
— Съездила.
— И что сказали?
Она сняла пальто, повесила его на крючок в прихожей, аккуратно, как делала это всю жизнь, и только потом вошла в комнату.
— Сказали, что кредит оформлен онлайн, пятнадцатого мая, ночью, через мой старый номер телефона.
Андрей молчал, и молчание это тянулось долго, слишком долго для человека, которому нечего скрывать.
— Ну и что? Мам, ты же понимаешь, что номер могли перехватить. Есть же способы дублировать сим карты, я читал про это.
— Андрей, посмотри мне в глаза.
Он поднял взгляд, но глаза у него бегали, как у нашкодившего ребенка, каким он был лет тридцать назад, когда разбивал соседское окно мячом и пытался свалить вину на дворовых мальчишек.
— Ты брал этот кредит?
— Мам, ну что ты...
— Я спрашиваю прямо. Ты брал кредит на триста тысяч на мое имя, используя мой старый номер, который ты у меня забрал?
Он встал с дивана, прошелся по комнате, потом остановился у окна, спиной к ней, точно так же, как вчера.
— Мам, там такая ситуация вышла...
— Значит, брал.
— Дай мне объяснить!
— Я жду.
Он повернулся, и лицо у него было такое, будто он готовился сказать что то очень важное, что должно было все исправить, все объяснить и снять с него вину одним движением слов.
— У меня машина сломалась в апреле, помнишь? Двигатель полетел. Мне нужны были деньги срочно, а у меня зарплата задерживалась на работе, ты же знаешь, как у нас с этим. Я не хотел тебя просить, ты и так мне помогаешь постоянно, я подумал, возьму быстрый кредит, отдам через пару месяцев, ты даже не узнаешь.
— Через мой паспорт.
— Ну да, потому что у меня и так уже кредитов пруд пруди, мне бы не одобрили. А у тебя чистая история, тебе одобрили сразу.
Она смотрела на него, и внутри у нее все сжалось, как сжимается кулак, когда хочешь удержать что то ускользающее.
— Значит, ты специально пошел на это. Специально забрал у меня номер, чтобы взять кредит на мое имя, зная, что мне могли бы не одобрить или что я вообще не согласилась бы, если бы ты меня спросил.
— Мам, ну я же не со зла! Я собирался все вернуть! Я вообще не думал, что это так растянется!
— Двигатель полетел, говоришь.
— Да.
— И сколько стоил ремонт двигателя?
Он замялся, и в этой заминке она увидела то, чего боялась увидеть больше всего.
— Ну, там разные работы были, запчасти дорогие...
— Андрей, сколько стоил ремонт двигателя?
— Тысяч сто пятьдесят, может, чуть больше.
— А кредит был на триста.
Он молчал, и она поняла, что нужно копать дальше, что то, что она уже узнала, было только верхушкой чего то гораздо большего, спрятанного глубже, как корень сорняка, который снаружи кажется маленьким ростком, а внутри земли расползается на метры вокруг.
Вечером она не могла уснуть. Лежала в темноте своей спальни, слушала, как в соседней комнате Андрей разговаривает с кем то по телефону, тихо, стараясь, чтобы она не услышала, но стены в их квартире были тонкие, и обрывки фраз долетали до нее сквозь них.
— Да не переживай ты, я разберусь... Нет, она не в курсе... Слушай, давай не сейчас, ладно?
Она встала, подошла к двери своей комнаты, приоткрыла ее чуть чуть, и услышала, как в конце разговора Андрей произнес имя, женское имя, которое она слышала уже несколько раз за последний год, но которому не придавала особого значения, потому что сын менял девушек часто, и она давно перестала пытаться запоминать их имена и характеры, зная, что через несколько месяцев появится новая.
Алина.
Утром за завтраком она решила зайти с другой стороны.
— Андрей, а как у тебя дела с Алиной?
Он поднял взгляд от чашки с кофе, и в этом взгляде мелькнуло что то настороженное, будто он почувствовал ловушку, но не понимал еще, откуда она появится.
— Нормально дела. А что?
— Просто спрашиваю. Вы давно вместе?
— Полгода где то. А почему ты вдруг спрашиваешь?
— Просто интересуюсь жизнью своего сына. Разве это плохо?
Он пожал плечами, отхлебнул кофе, и разговор, казалось, на этом закончился. Но Галина Васильевна не собиралась отступать. Она достала из ящика комода старую записную книжку, в которой хранила все важные номера и пароли, и на одной из страниц у нее был записан пароль от общего семейного облачного хранилища, куда она когда то, много лет назад, попросила Андрея загрузить фотографии с их совместного отдыха, чтобы не потерять их, если сломается компьютер.
Она никогда особо не пользовалась этим хранилищем, но в этот день, оставшись одна дома, пока Андрей был на работе, она включила старый ноутбук, который стоял у нее в комнате скорее для того, чтобы смотреть фильмы вечерами, чем для чего то серьезного, и вошла в аккаунт.
Там было множество папок. Она открывала их одну за другой, и в одной из папок, названной просто цифрами, датой, она увидела фотографии. Море, пальмы, белый песок, отель с бассейном в форме листа клевера. И на фотографиях был Андрей, загорелый, счастливый, обнимающий за плечи девушку с длинными светлыми волосами, в купальнике, с бокалом в руке.
Дата на фотографиях стояла конец мая. Через две недели после того, как был взят кредит.
Руки у нее задрожали сильнее прежнего, и она долго сидела перед экраном, не двигаясь, слушая, как тикают часы на стене кухни, доносясь через приоткрытую дверь. Потом она закрыла ноутбук, аккуратно, чтобы не хлопнуть крышкой, и пошла на кухню мыть посуду, хотя посуда после завтрака была уже вымыта.
Она стояла у раковины, включив воду просто так, без надобности, смотрела, как вода стекает по чистым тарелкам, и думала о том, как объяснить сыну то, что она узнала, чтобы это прозвучало не как обвинение, а как последний шанс сказать правду самому.
Когда Андрей вернулся с работы вечером, она уже сидела на кухне, дожидаясь его, и на столе перед ней лежал распечатанный лист бумаги, на котором она заранее, специально для этого разговора, напечатала на старом принтере одну из тех фотографий.
— Мам, ты чего сидишь в темноте?
Она включила свет.
— Садись, Андрей.
Он сел, увидел лист на столе, и лицо его стало белым, будто вся кровь разом отхлынула от щек.
— Откуда это у тебя?
— Из нашего облака. Помнишь, ты сам мне когда то дал пароль.
— Мам, это не то, что ты думаешь...
— А что мне думать, Андрей? Ты взял кредит на триста тысяч на мое имя, сказал, что это на ремонт машины, ремонт стоил сто пятьдесят. А через две недели после получения денег ты полетел на море с какой то Алиной, судя по всему, в довольно дорогой отель.
— Мам, ну послушай...
— Я слушаю. Уже второй день слушаю тебя. Может, теперь ты меня послушаешь и скажешь правду сразу, без этих твоих подходов издалека?
Он опустил голову, и плечи у него опустились тоже, будто из него разом вышел весь воздух, вся та беззаботность, с которой он еще вчера рассуждал о мошенниках и утечках данных.
— Хорошо. Я все объясню. Двигатель у меня правда сломался, это правда, я не соврал. Ремонт стоил сто пятьдесят тысяч, это тоже правда. Но у меня не хватало денег даже на это, у меня же и так кредиты висят, на телефон, на технику, я тебе не говорил, чтобы не расстраивать. И я подумал, раз уж все равно оформлять кредит, оформлю немного больше, с запасом, мало ли что.
— С запасом на поездку к морю?
— Алина... она давно хотела съездить куда нибудь, у нас с ней и так все не очень было в последнее время, она говорила, что я никуда ее не вожу, что другие мужчины своих девушек балуют, а я вечно без денег. Я подумал, что если сейчас не свожу ее, она уйдет. Мам, я правда собирался все вернуть, у меня были планы, я рассчитывал на премию на работе...
— Андрей, ты хоть понимаешь, что ты сделал?
— Понимаю, мам, поверь мне, понимаю. Мне самому от себя тошно.
Она смотрела на него, и что то внутри нее хотело поверить этим словам, потому что это был ее сын, единственный, которого она растила одна после того, как отец Андрея ушел из семьи, когда мальчику было всего пять лет. Она помнила, как он болел в детстве ангиной каждую зиму, и она сидела у его кровати ночами, меряя температуру, помнила его первый день в школе, его выпускной, его свадьбу, которая потом развалилась через три года, и все эти воспоминания сейчас теснились у нее в груди, мешая думать ясно.
— Ты понимаешь, что этот долг оформлен на меня? Что я, а не ты, обязана его выплачивать? Что банк, если я не выплачу, может обратить взыскание на мое жилье?
— Мам, до этого не дойдет, я обещаю, я все верну.
— Когда, Андрей? Когда ты все вернешь?
— Я поговорю на работе, попрошу аванс, может, возьму подработку какую нибудь по выходным...
— Ты говоришь это уже второй день. Слова, слова, а конкретного плана у тебя нет.
Он вскочил со стула, прошелся по кухне, и в движениях его появилась какая то нервозность, будто он загнан в угол и ищет выход, которого нет.
— А что ты хочешь от меня? Чтобы я сейчас достал из воздуха триста тысяч? Мам, ну войди в мое положение тоже! Мне тоже тяжело! У меня работа не самая денежная, у меня отношения трещат по швам, у меня машина только только на ходу после ремонта!
— В твое положение? Андрей, ты меня без моего ведома втянул в долг, размером в две мои годовые пенсии. Ты рисковал моей единственной квартирой ради поездки к морю для девушки, которая, судя по всему, тебя не очень то и ценит, раз ей нужны подарки в виде дорогих поездок, чтобы оставаться с тобой.
— Не смей так про Алину говорить, ты ее даже не знаешь!
— А ты меня знаешь, Андрей? Ты подумал обо мне хоть на секунду, когда все это затевал?
Он замолчал, и в этом молчании чувствовалось что то похожее на признание, но признание, которое он не хотел произносить вслух, потому что произнести его значило бы окончательно признать себя виноватым, а он, видимо, все еще надеялся найти способ остаться правым хотя бы отчасти.
Ночь она провела почти без сна. Лежала, смотрела в потолок, на котором от уличного фонаря плясали неровные тени листвы, и думала о том, что будет с квартирой, если она не сможет платить. Тридцать лет назад они с мужем получили эту квартиру от завода, где оба работали, и после развода она осталась ей одной, единственным местом на земле, которое было по настоящему ее, за которое не нужно было ни перед кем отчитываться.
Утром она встала пораньше, сварила кашу, но есть не смогла, только помешивала ложкой в тарелке, глядя в окно, за которым дворник в оранжевом жилете подметал асфальт возле подъезда, методично, взмах за взмахом, будто в этих однообразных движениях было какое то успокоение, которого ей самой так не хватало.
Андрей вышел на кухню позже обычного, помятый, с темными кругами под глазами, будто тоже не спал.
— Мам, доброе утро.
Она не ответила, продолжая смотреть в окно.
— Мам, я тут подумал, может, нам стоит вместе сходить к юристу, узнать, какие есть варианты. Может, можно как то реструктурировать долг, растянуть на подольше, чтобы не так резко было.
— Мы?
— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Я тебе помогу разобраться, я же не бросаю тебя с этим один на один.
Она повернулась к нему, и в глазах у нее было что то такое, отчего он сделал шаг назад, будто испугался.
— Ты уже бросил меня один на один с этим, Андрей. С того самого момента, когда взял мой номер телефона, чтобы оформить на меня кредит, о котором я даже не подозревала.
— Мам, ну сколько можно об одном и том же...
— Столько, сколько потребуется, пока ты не поймешь всю тяжесть того, что сделал.
— Да я понимаю! Я же извинился уже! Что мне, на коленях перед тобой ползать?
— Мне не нужны твои колени, Андрей. Мне нужно, чтобы ты вернул деньги, которые взял на мое имя, потратив их на удовольствие для своей девушки, пока я узнавала о своем долге из официального письма, случайно попавшего мне в почтовый ящик.
Он сел за стол, обхватил голову руками, и в этой позе было что то театральное, будто он играл роль раскаявшегося сына, а не был им на самом деле.
— Хорошо, мам, я понял. Я поговорю с Алиной, скажу, что нам нужно немного затянуть пояса, пока я не разберусь с долгом.
— С Алиной? А почему ты не говоришь, что тебе нужно затянуть пояса самому?
— Ну, у нас же общий бюджет отчасти, она тоже вкладывается, когда мы куда то ходим...
— Андрей, у меня складывается ощущение, что ты до сих пор не понимаешь серьезности ситуации.
Он поднял голову, и в глазах у него мелькнуло раздражение, впервые за эти дни он позволил себе показать не вину, а именно раздражение, будто устал от того, что мать не отпускает эту тему.
— Мам, я все понимаю! Просто ты слишком драматизируешь! Никто твою квартиру не заберет за один пропущенный платеж, у нас есть время разобраться!
— Один пропущенный платеж? Андрей, там триста тысяч рублей, и я не знаю, какие там проценты набегают, я вообще не разбираюсь в этих вещах, потому что никогда в жизни не брала кредитов и не собиралась.
Она встала, подошла к окну, и стояла там долго, спиной к сыну, как накануне он стоял спиной к ней, и в этой симметрии было что то горькое, будто их роли поменялись местами, но исход от этого не становился легче.
— Я сегодня иду к юристу. Одна. Мне нужно узнать, что мне грозит на самом деле и что можно сделать.
— Мам, давай я с тобой пойду...
— Нет. Я хочу разобраться в этом сама. Тебе я уже достаточно доверяла.
Юрист, к которому она записалась через знакомую с работы, бывшую коллегу по заводу, которая теперь подрабатывала консультациями, приняла ее в небольшом кабинете, заставленном стеллажами с папками. Женщина лет сорока, в строгом костюме, внимательно выслушала всю историю, изучила письмо, кивала время от времени, делая пометки в блокноте.
— Галина Васильевна, ситуация неприятная, но не безнадежная. Поскольку кредит был оформлен без вашего личного присутствия, дистанционно, вы можете оспорить его законность. Особенно если у вас есть доказательства, что телефонный номер, на который приходил код подтверждения, находился не в вашем пользовании, а у другого лица.
— У меня есть переписка с сыном о передаче ему сим карты. Не переписка, а... я помню разговор, но письменно ничего нет. Хотя постойте, у меня в телефоне сохранились сообщения от оператора связи о смене владельца тарифа, я меняла тариф месяц назад и там упоминался старый номер.
— Это уже хоть какая то зацепка. Также стоит обратиться в полицию с заявлением о мошенничестве, поскольку фактически кредит взят третьим лицом с использованием ваших персональных данных без вашего согласия. Это уголовно наказуемое деяние.
Галина Васильевна почувствовала, как холод пробежал по спине.
— Уголовное дело? Против моего сына?
— Если будет установлено, что кредит оформил именно он, формально да, это может квалифицироваться как мошенничество, совершенное с использованием персональных данных. Но решение о том, подавать заявление или нет, остается за вами. Многие в таких ситуациях предпочитают решать вопрос внутри семьи, договариваться о возврате средств без привлечения правоохранительных органов, особенно если родственные отношения для них важнее формальной справедливости.
Она вышла из кабинета юриста с ощущением, будто на нее навалили еще один груз, кроме того, что уже давил на плечи. Теперь ей предстояло решить не только, как быть с долгом, но и как быть с самим фактом, что ее сын, ее Андрюша, совершил нечто, что закон называет строгим словом, а она пока не могла заставить себя произнести это слово даже мысленно.
Домой она шла медленно, заходя по пути в продуктовый магазин, хотя особой надобности в этом не было, просто хотелось потянуть время, отсрочить момент, когда придется снова оказаться с сыном в одной квартире, обсуждать одно и то же, слышать одни и те же оправдания.
В магазине она стояла у полки с крупами, смотрела на пачки гречки, риса, овсянки, и вдруг поймала себя на мысли, что не помнит, что именно собиралась купить. Взяла первую попавшуюся пачку гречки, хотя дома у нее еще оставалось достаточно, и пошла к кассе.
Дома Андрея не было. На столе лежала записка, написанная его почерком, торопливым, с наклонными буквами, которые всегда выдавали в нем спешку или волнение.
Мам, я поехал к Алине, надо поговорить. Вернусь поздно. Не переживай, я все решу.
Она прочитала записку несколько раз, потом смяла ее в кулаке и бросила в мусорное ведро. Не переживай, он все решит. Сколько раз в жизни она слышала от него эти слова, начиная с того момента, как он в подростковом возрасте разбил окно в подъезде и обещал все решить, а решение свелось к тому, что она сама заплатила соседям за ремонт, потому что у пятнадцатилетнего мальчика денег, разумеется, не было.
Вечером, часов в десять, раздался звонок в дверь. Она подумала, что это Андрей забыл ключи, и пошла открывать, но за дверью стояла соседка с пятого этажа, женщина примерно ее возраста, с которой они иногда пересекались на скамейке у подъезда.
— Галина Васильевна, извините за поздний визит, я вам чайник хотела отдать, помните, брала у вас на той неделе, мой сломался тогда.
— Ой, да не стоило беспокоиться, я и забыла уже.
— Как у вас дела? Вы какая то бледная последнее время, я заметила.
Галина Васильевна хотела было отмахнуться, сказать, что все хорошо, но вдруг что то внутри нее прорвалось, и она, стоя в дверях, неожиданно для самой себя, начала рассказывать соседке всю историю, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, то про письмо, то про поездку к морю, то про юриста.
Соседка слушала внимательно, кивала, а под конец покачала головой.
— Вот времена настали. Мой то тоже, помню, в свое время деньги брал без спроса из моей заначки, но чтобы кредит на маму оформить, это уже совсем другое дело. Вы держитесь, Галина Васильевна. Может, вам с адвокатом посоветоваться, чтобы официально все оформить?
— Я уже была у юриста. Говорит, можно и заявление в полицию подать.
— И что вы решили?
Галина Васильевна долго молчала, глядя куда то поверх плеча соседки, в темный лестничный пролет, где под слабой лампочкой виднелись выщербленные ступени.
— Я еще не решила. Он же сын мой. Как я против собственного сына заявление подавать буду?
— Понимаю вас. Тяжелый выбор. Но и терять квартиру ради того, чтобы не подавать заявление, тоже, знаете, не дело.
После того как соседка ушла, Галина Васильевна долго стояла в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовала, как усталость накрывает ее целиком, от макушки до пяток, будто весь груз последних дней разом опустился на нее.
Андрей вернулся домой около полуночи. Она услышала, как поворачивается ключ в замке, как он снимает обувь в прихожей, стараясь не шуметь, думая, что она уже спит. Она не спала, лежала в темноте своей комнаты, слушая эти звуки, и решала, выйти к нему сейчас или подождать до утра.
Решила подождать.
Утром за завтраком он выглядел спокойнее, чем накануне, будто разговор с Алиной действительно помог ему как то упорядочить мысли.
— Мам, доброе утро. Как ты?
— Как ты поговорил с Алиной?
Он налил себе чай, сел за стол, и в движениях его была какая то нарочитая уверенность, будто он готовился к этому разговору заранее.
— Мы решили немного сократить траты. Она согласилась, что нам нужно быть экономнее какое то время.
— Экономнее? Андрей, речь не о том, чтобы вы стали экономнее. Речь о том, что ты должен вернуть триста тысяч рублей, которые ты взял, обманув меня.
— Мам, я работаю над этим. У меня уже есть план.
— Какой план?
— Я договорился о подработке, буду вечерами делать доставку на своей машине, это дополнительно тысяч пятнадцать двадцать в месяц. Плюс на основной работе обещали премию в конце квартала. Если сложить все вместе, за год я смогу вернуть большую часть суммы.
— За год?
— Мам, ну а что ты хочешь, чтобы я сразу все вернул? У меня таких денег никогда не было и не будет в ближайшее время.
Она посмотрела на него, и в этом взгляде было что то настолько тяжелое, что он опустил глаза первым.
— Андрей, ты хоть представляешь, что мне придется делать все эти платежи, пока ты копишь на подработке свои дополнительные пятнадцать тысяч? Что каждый месяц я буду получать уведомления из банка, где счет открыт на мое имя, и каждый месяц мне придется думать, хватит ли моей пенсии на еду после того, как я заплачу этот долг?
— Мам, я же не говорю, что ты должна платить сама! Я буду отдавать тебе деньги на платежи!
— А если не будешь успевать? Если снова случится что то непредвиденное, как в этот раз с машиной?
Он молчал, и в этом молчании она снова увидела то самое отсутствие уверенности, которое пугало ее больше всего, потому что означало, что никакого реального плана у него нет, есть только слова, красивые обещания, за которыми ничего не стоит.
В последующие дни жизнь в квартире продолжалась внешне обычно. Андрей уходил на работу, возвращался вечером, иногда с продуктами, иногда без, и Галина Васильевна старалась держаться так, будто ничего не произошло, готовила обеды, стирала его вещи, но внутри у нее все время что то бурлило, не давая покоя, как будто внутри крутился невидимый механизм, который она не могла ни остановить, ни ускорить.
Она заметила, что стала хуже спать. Просыпалась среди ночи, лежала, глядя в потолок, и мысли крутились по кругу, возвращаясь к одному и тому же. Она вспоминала, как растила Андрея одна, работая на две смены, чтобы прокормить их двоих после ухода мужа, вспоминала, как отказывала себе во многом, чтобы у сына была хорошая одежда, чтобы он мог поехать в летний лагерь вместе с одноклассниками, чтобы у него был велосипед, о котором он мечтал. И теперь этот же сын, выросший, взрослый мужчина, использовал ее, как использует средство, инструмент для достижения своих желаний, даже не спросив разрешения.
Однажды вечером, примерно через неделю после первого разговора, она снова застала Андрея за телефоном, и на этот раз он не успел убрать экран достаточно быстро. Она увидела фотографию, на которой Алина примеряла какое то дорогое украшение, судя по всему, в ювелирном магазине, и подпись под фотографией гласила что то вроде вопроса, покупать это или нет.
— Что это, Андрей?
Он вздрогнул, быстро заблокировал телефон.
— Ничего, мам, просто переписка.
— Ты покупаешь Алине украшения? Сейчас, когда у тебя долг в триста тысяч, который тебе еще предстоит выплатить?
— Мам, это не то, что ты думаешь, она просто прислала фотографию, я ничего не покупал.
— А собирался?
Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.
Внутри Галины Васильевны что то надломилось в этот момент, будто хрупкая ветка, которая долго гнулась под тяжестью снега, но в конце концов не выдержала и треснула.
— Андрей, ты меня совсем за дурочку держишь?
— Мам, нет, что ты...
— Ты сидишь тут, рассказываешь мне про подработку, про экономию, а сам обсуждаешь с Алиной покупку украшений? На какие деньги, позволь спросить? На те, что должны идти на погашение моего долга?
— Мам, это разные вещи! У меня еще есть личные средства, я не все трачу на выплаты!
— Личные средства? Андрей, у тебя долг на мое имя! Пока этот долг не выплачен, у тебя не должно быть никаких личных средств на украшения для твоей девушки!
Он вскочил, и на этот раз в его глазах не было раскаяния, только раздражение, почти злость.
— Мам, хватит меня контролировать! Я взрослый человек, я сам разберусь, как мне распределять свои деньги!
— Взрослый человек? Взрослый человек не оформляет кредиты на мать без ее ведома!
— Я уже извинился за это сто раз! Что мне еще сделать, чтобы ты успокоилась?
— Вернуть деньги, Андрей! Просто вернуть деньги, а не покупать украшения на стороне, пока я хожу и думаю, чем платить за квартиру!
Он замолчал, тяжело дыша, и в комнате повисла тишина, густая, почти осязаемая.
— Ты знаешь, что мне сказал юрист? Что я могу подать заявление в полицию. Что то, что ты сделал, это мошенничество с использованием персональных данных.
Лицо Андрея побледнело.
— Мам, ты же не серьезно.
— А почему нет?
— Потому что я твой сын! Ты не можешь заявить на собственного сына!
— А ты можешь обмануть собственную мать? Как это тогда называется, Андрей?
Он сел обратно на диван, обхватив голову руками, и на этот раз в этой позе не было театральности, только настоящее отчаяние, будто до него наконец начало доходить, насколько серьезно все, что происходит.
— Мам, пожалуйста, не делай этого. Я обещаю, что все верну, просто дай мне время.
— Сколько раз я уже слышала это обещание за последнюю неделю?
— На этот раз я серьезно! Я поговорю с начальником, попрошу перевести меня на полную загрузку, буду брать сверхурочные, откажусь от подработки с доставкой в пользу более серьезного заработка...
Она смотрела на него, и что то внутри нее хотело поверить, но опыт последних дней подсказывал, что за словами снова ничего конкретного не последует.
— Андрей, мне нужны не слова. Мне нужен четкий план с датами и суммами. И мне нужно, чтобы ты прекратил тратить деньги на что либо, кроме самого необходимого, пока долг не будет закрыт хотя бы частично.
— Хорошо, мам, хорошо, я все сделаю.
Прошло еще несколько дней, и Галина Васильевна стала замечать, что Андрей стал возвращаться домой позже обычного, а иногда не ночевал вовсе, оставляя короткие сообщения, что остается у друга или задерживается на работе. Она не стала расспрашивать подробно, потому что чувствовала, что не готова услышать очередную ложь, а правда, если она была связана с Алиной, тоже не принесла бы облегчения.
Первый платеж по кредиту должен был состояться в конце месяца. Галина Васильевна открыла свою банковскую выписку и увидела, что сумма списания составляет почти половину ее месячной пенсии. Она долго сидела перед этой цифрой, пересчитывая в уме, сколько у нее останется на еду, на коммунальные платежи, на лекарства, которые ей нужно было покупать регулярно для давления.
Она позвонила Андрею на работу.
— Андрей, сегодня списали первый платеж по кредиту. У тебя есть деньги, чтобы вернуть мне эту сумму?
В трубке повисла пауза.
— Мам, у меня сейчас не очень с деньгами, зарплата только через неделю. Может, ты пока сама заплатишь, а я потом компенсирую?
— Пока сама заплачу? Андрей, я уже заплатила, деньги списались автоматически. Я спрашиваю, когда ты мне их вернешь.
— Через неделю, обещаю. Как только получу зарплату.
Она повесила трубку, чувствуя, как внутри нарастает что то тяжелое, похожее на камень, который с каждым днем становился все больше и больше, придавливая ее все сильнее.
Неделя прошла, и Андрей действительно принес ей часть денег, но не всю сумму, объяснив, что часть зарплаты ушла на текущие расходы, на бензин для машины, на еду, на какие то мелкие покупки. Галина Васильевна взяла деньги молча, пересчитала их на кухонном столе, и разница между тем, что нужно было, и тем, что она получила, составляла почти треть суммы.
— Андрей, этого недостаточно.
— Мам, я же принес, что смог! У меня тоже расходы есть!
— У тебя долг, Андрей. Твои расходы должны быть на втором месте после погашения этого долга.
Он раздраженно махнул рукой.
— Мам, ты не понимаешь, как устроена реальная жизнь! Нельзя просто взять и отказаться от всех расходов!
— А от поездок к морю можно было отказаться? От украшений для Алины можно было отказаться?
Он замолчал, потому что крыть было нечем.
Прошел еще месяц, и ситуация практически не менялась. Каждый раз при списании платежа Андрей приносил только часть необходимой суммы, находя все новые объяснения, почему не может отдать полностью. Галина Васильевна стала замечать, что ее сбережения, те небольшие деньги, которые она откладывала годами на черный день, тают гораздо быстрее, чем она рассчитывала, потому что ей приходилось покрывать разницу из собственного кармана.
Она снова обратилась к юристу, на этот раз с вопросом, что произойдет, если она перестанет платить сама, оставив выплату полностью на сына.
— Галина Васильевна, формально долг оформлен на вас, и если платежи прекратятся, банк начнет применять санкции именно к вам. Начисление штрафов, пени, а в дальнейшем возможна передача дела коллекторам или обращение в суд с требованием взыскания имущества.
— То есть если мой сын не будет платить, отвечать все равно придется мне.
— Именно так. Поэтому я настоятельно рекомендую все же рассмотреть вариант обращения в полицию с заявлением о мошенничестве. Это может помочь либо оспорить сам факт вашей задолженности, либо, по крайней мере, официально зафиксировать вину вашего сына, что может послужить основанием для взыскания средств именно с него в судебном порядке, а не с вас.
Она вышла из кабинета с тяжелым сердцем, понимая, что откладывать это решение больше нельзя, но все еще не находя в себе сил сделать последний шаг.
Дома в этот вечер она застала непривычную картину. В квартире пахло чем то незнакомым, сладковатым, будто кто то пользовался парфюмом, которым обычно не пользовались ни она, ни Андрей. На кухонном столе стояли два бокала, немытые, с остатками какого то напитка на дне.
— Андрей?
Из ванной комнаты донесся звук фена, а потом дверь открылась, и оттуда вышла девушка, светловолосая, в халате, который явно принадлежал не ей, судя по размеру, а скорее был взят из шкафа самой Галины Васильевны, потому что она узнала этот старый махровый халат, который давно уже не носила, но и выбросить не могла.
— Ой, здравствуйте, вы, наверное, мама Андрея. Я Алина.
Галина Васильевна стояла в дверях, не в силах вымолвить ни слова, глядя на эту девушку в своем халате, стоящую посреди ее квартиры, будто это было нечто само собой разумеющееся.
Из комнаты вышел Андрей, тоже слегка растрепанный, и увидев мать в дверях, замер.
— Мам, ты сегодня рано.
— Что здесь происходит, Андрей?
— Ну, Алина зашла в гости, мы... в общем, мы просто провели время вместе.
— В моем доме. В моем халате.
— Мам, это же просто халат, я не подумал, что это принципиально.
Алина, почувствовав напряжение в воздухе, попыталась разрядить обстановку улыбкой.
— Простите, если что то не так, Галина Васильевна, я не хотела вас обидеть, просто после душа...
— Вы знаете, что мой сын взял на мое имя кредит в триста тысяч рублей, чтобы свозить вас к морю?
Улыбка Алины моментально исчезла.
— Что?
— Спросите у него сами.
Андрей побледнел.
— Мам, зачем ты это говоришь...
— Затем, что твоя девушка, судя по всему, до сих пор не знает, какой ценой оплачивалась ваша поездка. Может, пора ей узнать?
Алина перевела взгляд на Андрея, и в этом взгляде читался вопрос, требующий немедленного ответа.
— Андрей, о чем она говорит?
— Алина, я потом объясню, давай не сейчас...
— Нет, объясни сейчас. Ты взял кредит на маму, чтобы отвезти меня на море?
Он молчал, опустив глаза, и этого молчания было достаточно, чтобы Алина все поняла без дополнительных слов.
— Ты мне говорил, что это премия с работы.
— Я не хотел, чтобы ты волновалась...
— Не хотел, чтобы я волновалась? Андрей, ты обманул родную мать, чтобы свозить меня на курорт, и молчал об этом все это время?
Галина Васильевна с некоторым удивлением наблюдала эту сцену, потому что не ожидала, что реакция девушки будет настолько резкой. Ей казалось, что раз уж Алина принимала подарки и поездки, то, возможно, была в курсе их источника, но теперь становилось ясно, что Андрей врал не только матери, но и своей девушке.
— Алина, послушай, я все объясню, пойдем в комнату, поговорим...
— Нет уж, объясняй здесь. При маме. Раз уж она уже все рассказала.
Он посмотрел на мать умоляющим взглядом, будто прося ее уйти, оставить их наедине, но Галина Васильевна и не думала двигаться с места.
— Я думал, что смогу все быстро вернуть, у меня были планы...
— Какие планы, Андрей? Взять еще один кредит на маму, чтобы отдать этот?
Галина Васильевна почувствовала, как внутри у нее что то дрогнуло от этих слов, произнесенных чужим человеком, но точно отражавших ее собственные опасения.
— Алина, я не буду брать больше никаких кредитов, я же объяснял тебе, что нужно немного подождать...
— Знаешь что, Андрей, мне кажется, нам нужно сделать паузу. Я не хочу быть частью того, из за чего у тебя проблемы с собственной матерью.
Она быстро оделась, стараясь не смотреть ни на Андрея, ни на Галину Васильевну, и вышла из квартиры, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало.
В квартире повисла тишина. Андрей стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и лицо у него было такое, будто он только что потерял что то важное, хотя, по мнению Галины Васильевны, потерял он гораздо больше еще тогда, когда взял этот кредит.
— Довольна теперь? Ты разрушила мои отношения.
Она посмотрела на него, и в этом взгляде было столько всего, что она сама не смогла бы описать словами.
— Твои отношения разрушил ты сам, Андрей. Тем, что построил их на лжи и на моих деньгах.
Он резко повернулся к ней, и в глазах его вспыхнуло что то похожее на злость, настоящую, неприкрытую.
— Ты специально это сделала! Специально сказала ей при мне, чтобы унизить меня!
— Я сказала правду. Если правда унижает тебя, это не моя вина, а твоя.
— Ты же моя мать! Ты должна быть на моей стороне, а не разрушать мою личную жизнь!
Галина Васильевна почувствовала, как что то внутри нее, что до этого еще держалось, еще пыталось найти оправдание сыну, наконец окончательно рухнуло.
— Быть на твоей стороне? Андрей, я была на твоей стороне всю жизнь. Я работала на двух работах, чтобы у тебя было все необходимое. Я терпела твои выходки в подростковом возрасте, оплачивала твои долги, поддерживала тебя после развода. И вот теперь, когда ты обманул меня, поставил под угрозу мое единственное жилье ради поездки к морю, ты хочешь, чтобы я по прежнему молча стояла на твоей стороне?
— Мам...
— Хватит, Андрей. Я устала.
Она прошла мимо него на кухню, взяла бокалы со стола, те самые, оставшиеся после визита Алины, и начала мыть их под краном, методично, тщательно, будто в этом простом действии могла найти хоть какое то успокоение. Руки у нее дрожали, вода была слишком горячей, но она не замечала этого, продолжая тереть стекло губкой снова и снова, хотя оно уже давно было чистым.
Прошло еще несколько дней, и отношения между матерью и сыном становились все более напряженными. Андрей ходил хмурый, отвечал односложно, иногда демонстративно закрывался в своей комнате, включая музыку слишком громко для позднего вечера. Галина Васильевна не делала замечаний, только молча терпела, продолжая при этом выяснять через юриста и через собственные подсчеты, во что реально обходится ей этот долг.
Однажды вечером, придя с работы, Андрей застал мать за кухонным столом, перед ней лежала стопка бумаг, квитанции, распечатки банковских выписок, ручка, которой она делала пометки.
— Мам, что ты делаешь?
— Считаю, сколько мне придется потратить за этот год из за твоего кредита, если ты продолжишь платить только часть суммы каждый раз.
Он сел напротив, взглянул на бумаги, и лицо у него было усталым, будто он тоже устал от этого противостояния, длящегося уже не первую неделю.
— Мам, я стараюсь, правда стараюсь. Просто не так быстро получается, как хотелось бы.
— Андрей, я подсчитала. Если ситуация не изменится, через полгода мои сбережения закончатся полностью. У меня не останется ничего на случай болезни, на непредвиденные расходы, ни на что.
— Мам, я найду способ ускориться, я обещаю.
— Ты уже месяц обещаешь, Андрей. А ситуация не меняется.
Он опустил голову, и в этом жесте была настоящая усталость, не наигранная, а глубокая, будто он сам чувствовал тяжесть происходящего, но не находил в себе сил что то изменить.
— Знаешь, мам, иногда мне кажется, что я просто не создан для того, чтобы справляться с такими проблемами. У меня всегда так было, беру на себя больше, чем могу вытянуть, а потом все разваливается.
Эти слова, произнесенные с какой то неожиданной откровенностью, тронули что то в душе Галины Васильевны, но она заставила себя не поддаться этому чувству, помня, сколько раз за последние недели он находил способы вызвать у нее сочувствие, а потом снова возвращался к своим прежним привычкам.
— Андрей, дело не в том, создан ты или нет. Дело в том, что ты принял решение, которое затронуло не только тебя, но и меня, причем без моего согласия. И теперь тебе нужно найти в себе силы исправить это, а не рассуждать о своей неспособности справляться с трудностями.
Он кивнул, но в этом кивке не было настоящей решимости, только усталое согласие с тем, что мать права, но при этом отсутствие внутренней готовности что либо менять на самом деле.
Прошло еще две недели, и наступил день второго платежа по кредиту. Галина Васильевна заранее спросила Андрея, готов ли он в этот раз внести полную сумму.
— Мам, я постараюсь, но не обещаю точно всю сумму. У меня опять непредвиденные расходы вышли.
— Какие расходы, Андрей?
Он замялся, и в этой заминке она снова увидела то самое, что уже видела множество раз за последние недели.
— Машину нужно было в сервис отвезти, что то со сцеплением.
— Сколько это стоило?
— Двадцать тысяч примерно.
Она почувствовала, как внутри у нее закипает что то, чему она уже с трудом находила название, потому что обычные слова вроде раздражения или обиды казались слишком слабыми для того, что происходило внутри нее.
— Андрей, у тебя долг в триста тысяч рублей, и ты тратишь двадцать тысяч на ремонт машины, вместо того чтобы отдать их на погашение долга?
— Мам, машина мне нужна для работы, я же на ней доставку делаю по вечерам, чтобы заработать дополнительно!
— А до этого ты говорил, что уже отказался от доставки в пользу более серьезного заработка.
Он снова замялся.
— Ну, я подумал, что доставка тоже неплохо помогает, я не отказывался полностью...
Она поняла, что все эти недели он, скорее всего, врал ей практически обо всем, придумывая на ходу истории, которые звучали правдоподобно, но не имели ничего общего с реальностью.
В день платежа она открыла банковское приложение и увидела, что сумма списалась полностью с ее счета, а Андрей, вернувшись с работы, принес ей всего пять тысяч рублей.
— Это все, что есть, мам. Остальное отдам в следующий раз.
Она посмотрела на эти пять тысяч рублей, лежащие на кухонном столе, и что то внутри нее окончательно оборвалось, как последняя нить, удерживающая натянутую до предела ткань.
— Андрей, сядь.
Он сел, почувствовав по ее тону, что разговор предстоит серьезный.
— Я больше не буду покрывать разницу из своих сбережений. Ты должен найти способ вносить полную сумму сам, либо мы будем решать этот вопрос иначе.
— Иначе это как?
— Через полицию. Через суд. Я не знаю точно, как именно, но я больше не готова терять свои последние деньги ради того, чтобы ты продолжал жить так, будто ничего не произошло.
— Мам, ты серьезно хочешь на меня заявить?
— Я серьезно хочу, чтобы ты вернул то, что взял, а если ты не способен это сделать добровольно, то мне придется искать другие способы.
Он вскочил, и в его движениях появилась какая то нервная энергия, смесь страха и злости.
— Ты не понимаешь, что ты делаешь! Если на меня заведут дело, у меня будет судимость! Меня уволят с работы! Как я вообще смогу что то тебе вернуть, если буду сидеть без работы?
— А как ты собираешься вернуть, продолжая тратить деньги на ремонт машины и подработку, которая на самом деле никуда не движется?
Он замолчал, тяжело дыша, и в комнате повисла напряженная тишина.
— Мам, дай мне еще один шанс. Пожалуйста. Я найду способ, честное слово.
— Ты уже говорил это множество раз, Андрей. Сколько шансов я должна тебе дать?
Он опустился на стул, обхватив голову руками, и в этой позе было что то похожее на настоящее отчаяние, не притворное, а реальное, будто он наконец начал по настоящему осознавать, в какую ситуацию сам себя загнал.
Ночью Галина Васильевна долго не могла уснуть, лежала, глядя в потолок, и в голове у нее крутились разные мысли, одна тяжелее другой. Она думала о том, каково это будет, если она действительно подаст заявление, если Андрея будут судить, если у него появится судимость. Она представляла его в зале суда, представляла, как его уводят куда то, и от этих мыслей ей становилось трудно дышать, будто грудь сжимало невидимыми тисками.
Но потом она вспоминала свой пустой счет, вспоминала пять тысяч рублей, брошенных на стол вместо полной суммы, вспоминала Алину в ее собственном халате, и понимала, что если она не сделает ничего сейчас, ситуация будет продолжаться до тех пор, пока она не потеряет все, что у нее есть.
Утром она встала с твердым намерением поговорить с Андреем окончательно, расставить все точки над и, как говорится, без недомолвок и полутонов.
Он вышел на кухню позже обычного, и по его виду было понятно, что он тоже плохо спал.
— Андрей, я приняла решение.
Он напрягся.
— Какое решение?
— Я даю тебе две недели. За эти две недели ты должен либо найти способ вернуть мне значительную часть долга, либо предоставить четкий, реальный план погашения, с конкретными суммами и датами, без общих слов о премиях и подработках. Если через две недели ничего не изменится, я обращусь в полицию.
Он побледнел.
— Мам, две недели это слишком мало!
— У тебя было уже почти два месяца, Андрей. Две недели это более чем достаточно, чтобы понять, серьезно ли ты относишься к своим обещаниям.
— А если я не смогу? Ты правда заявишь на меня?
Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.
— Я не хочу этого делать, Андрей. Но я больше не готова терять свою жизнь ради того, чтобы покрывать твои ошибки.
Следующие две недели прошли в напряженном молчании. Андрей действительно устроился на дополнительную подработку, но, судя по тому, что видела Галина Васильевна, эта подработка приносила гораздо меньше, чем требовалось, и он снова начал искать оправдания, почему не может отдать больше.
За два дня до истечения срока она случайно услышала, как он разговаривает по телефону с кем то, судя по интонации, с другом.
— Слушай, мать совсем с ума сошла, грозится в полицию заявить... Да я не знаю, что делать, у меня просто нет таких денег... Может, съезжу пока к морю, развеюсь немного, все равно тут делать нечего, пока мать не остынет...
Услышав эти слова, Галина Васильевна почувствовала, как внутри у нее что то окончательно застыло, превратилось в лед, холодный и твердый. Он не собирался ничего решать. Он собирался снова сбежать от проблемы, как делал это всю свою жизнь, оставляя ей разбираться с последствиями.
Она вошла в его комнату, не постучав.
— Едешь к морю, значит.
Он вздрогнул, увидев ее в дверях, быстро убрал телефон.
— Мам, ты подслушивала?
— Я случайно услышала. Собираешься сбежать от проблемы вместо того, чтобы ее решать?
— Мам, я не сбегаю, мне просто нужно проветриться, подумать в спокойной обстановке...
— В спокойной обстановке, на деньги, которые ты должен был откладывать на погашение долга?
Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.
— Собирай вещи, Андрей.
— Что?
— Собирай вещи. Ты уезжаешь.
— Мам, ты о чем? Куда я уезжаю?
— Туда, куда собирался. К морю. Только не на время, а насовсем. Я не хочу, чтобы ты жил в этой квартире дальше.
Он смотрел на нее, не веря своим ушам.
— Мам, ты серьезно выгоняешь меня из дома?
— Я серьезно говорю, что больше не готова терпеть, как ты используешь меня и мою квартиру, не неся при этом никакой реальной ответственности за свои поступки.
— Мам, это же и мой дом тоже! Я тут прописан!
— Прописка не отменяет того, что квартира принадлежит мне, и я вправе решать, кто в ней живет.
Она вышла из его комнаты на кухню и начала действовать так быстро, будто боялась передумать, если хоть на секунду остановится. Открыла холодильник, начала доставать оттуда продукты, которые покупала специально для него, творог, который он любил, колбасу, йогурты, и складывать все это в пакет.
Андрей вышел за ней следом, растерянный, не понимающий до конца, что происходит.
— Мам, что ты делаешь?
— Убираю твои продукты. Раз ты уезжаешь, они тебе не понадобятся здесь.
Она подошла к раковине и, взяв пакет с продуктами, высыпала часть содержимого в мусорное ведро, действуя резко, почти механически, будто это движение помогало ей удерживать себя от того, чтобы разрыдаться прямо здесь, на глазах у сына.
— Мам, зачем ты выбрасываешь еду! Она же нормальная еще!
— Мне все равно, Андрей. Я не хочу, чтобы в моем холодильнике оставалось что то, что напоминает мне о тебе прямо сейчас.
Он стоял, глядя на нее, и в глазах у него было настоящее замешательство, будто он до последнего не верил, что мать способна на такое решительное действие.
— Мам, ты не можешь так поступить. Куда я пойду?
— Куда угодно. К Алине, если она тебя примет. К друзьям. Мне все равно, Андрей. Тебе тридцать четыре года, ты взрослый мужчина, найдешь способ устроиться.
Она прошла в его комнату, начала доставать из шкафа его вещи, складывая их на кровать без особой аккуратности, просто чтобы освободить пространство, которое, как она чувствовала, ей нужно было освободить от всего, что напоминало о последних месяцах.
— Мам, подожди, дай мне хотя бы объяснить...
— Ты уже все объяснил, Андрей. Двумя месяцами лжи, оправданий и обещаний, которые так и не были выполнены.
Он сел на край кровати, среди разбросанных вещей, и в этой позе было что то жалкое, что то, что при других обстоятельствах могло бы вызвать у нее сочувствие, но сейчас вызывало только усталость.
— Мам, я правда не думал, что все так обернется. Я просто хотел, чтобы у меня были нормальные отношения, чтобы Алина не ушла от меня...
— И ради этого ты был готов рискнуть моим единственным жильем?
Он замолчал, потому что ответить на этот вопрос было нечем.
Она собрала его вещи в две большие сумки, поставила их у входной двери, и когда он вышел из комнаты, растерянный, все еще не до конца понимающий, что происходит, она протянула ему эти сумки.
— Вот твои вещи. Забирай и уходи.
— Мам, а как же... мы же должны решить вопрос с долгом! Как ты будешь платить, если я уеду?
— Я разберусь. Уже разбираюсь. Я подала заявление в полицию сегодня утром, пока ты был на работе.
Лицо Андрея стало совершенно белым.
— Что ты сделала?
— То, что должна была сделать раньше. Заявление о мошенничестве с использованием моих персональных данных.
— Мам, как ты могла! Это же означает, что меня теперь будут преследовать по закону!
— Может быть, тогда ты наконец начнешь относиться к своим обязательствам серьезно.
Он стоял посреди прихожей, держа сумки, и лицо его выражало смесь ужаса, злости и растерянности одновременно.
— Ты предала меня.
— Нет, Андрей. Это ты предал меня, когда взял кредит на мое имя без спроса. Я просто наконец перестала это терпеть.
Он молчал долго, потом, ничего не сказав, развернулся и вышел, хлопнув дверью так сильно, что задребезжали стекла в старом шкафу прихожей.
Галина Васильевна осталась одна в квартире. Она подошла к двери, заперла ее на все замки, которые у нее были, включая старую цепочку, которой давно не пользовалась, и прислонилась спиной к двери, чувствуя, как ноги подкашиваются под тяжестью всего пережитого.
Она медленно опустилась на пол, прямо там, у входной двери, и сидела так долго, не двигаясь, слушая тишину квартиры, которая теперь казалась ей одновременно и пугающей, и освобождающей.
Через несколько минут телефон завибрировал. Сообщение от Андрея.
Мам, я уезжаю к морю, как и планировал. Мне нужно подумать. Прости за все.
Она смотрела на это сообщение долго, не отвечая, а потом отложила телефон в сторону.
Прошла неделя. Заявление в полиции приняли, назначили проверку, и Галине Васильевне звонили несколько раз, задавая уточняющие вопросы о том, как именно был передан номер телефона, при каких обстоятельствах. Она отвечала честно, без утайки, чувствуя при этом странное сочетание облегчения и тяжести одновременно.
Квартира без Андрея казалась одновременно и просторнее, и пустее. Она привыкла за эти месяцы к его присутствию, к звукам, которые он производил, к его манере хлопать дверьми, включать музыку слишком громко, и теперь, когда всего этого не было, тишина в квартире казалась почти оглушительной.
По вечерам она садилась у окна с чашкой чая и смотрела на улицу, туда, где дети играли во дворе, где старушки сидели на скамейках, обсуждая свои дела, и думала о том, правильно ли она поступила.
Иногда ей звонили знакомые, спрашивали, как дела у Андрея, и она уклончиво отвечала, что он временно живет отдельно, не вдаваясь в подробности. Ей было тяжело произносить вслух то, что произошло, потому что произнести это значило бы окончательно признать реальность случившегося.
Однажды вечером, примерно через две недели после отъезда Андрея, раздался звонок в дверь. Она подошла, посмотрела в глазок и увидела Андрея, стоящего на пороге, загорелого, судя по всему, действительно вернувшегося откуда то с моря.
Она долго стояла у двери, решая, открывать или нет, а потом все же сняла цепочку и открыла.
— Мам.
— Андрей.
Они стояли друг напротив друга, и между ними чувствовалось напряжение, которое не исчезло за эти две недели, а, возможно, даже усилилось.
— Можно войти?
Она молча отступила в сторону, пропуская его в квартиру.
Он прошел в комнату, огляделся, будто впервые видел эту обстановку, хотя прожил здесь большую часть жизни.
— Мам, я много думал там, у моря. О том, что произошло. О том, как я поступил.
Она села на диван, скрестив руки на груди, ожидая продолжения.
— Я понимаю, что натворил. Понимаю, что подвел тебя. Я хочу все исправить.
— Как именно ты хочешь это исправить, Андрей?
Он помолчал, потом достал из кармана телефон, показал ей экран, на котором была открыта переписка с работодателем.
— Я договорился о полной ставке с переработками, начиная со следующей недели. Плюс я продал машину, ту самую, ради ремонта которой все это началось. Вот, смотри, деньги уже на счету.
Он показал ей выписку, и Галина Васильевна увидела сумму, которая составляла примерно половину от общего долга.
— Я хочу отдать это сейчас, а остальное выплачивать постепенно, из зарплаты, каждый месяц, без задержек. Я составил график.
Он протянул ей лист бумаги, на котором действительно был расписан план платежей, с датами и суммами, выглядевший гораздо более конкретно, чем все его предыдущие обещания.
Галина Васильевна взяла лист, изучила его внимательно, и что то внутри нее одновременно и смягчилось, и осталось настороженным.
— А что с заявлением в полицию? Ты знаешь, что оно подано?
— Знаю. Я готов нести ответственность, если до этого дойдет. Но я надеюсь, что если верну деньги полностью, ты сможешь отозвать заявление.
Она посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь понять, насколько искренни эти слова, отличаются ли они по настоящему от всех предыдущих обещаний, или это просто новая форма той же самой попытки избежать последствий.
— А Алина?
Он опустил взгляд.
— Мы расстались окончательно. После того случая она сказала, что не может доверять человеку, который способен на такое ради нее, даже не спросив ее мнения.
Галина Васильевна почувствовала что то похожее на горькое удовлетворение от этих слов, но не позволила себе проявить это чувство внешне.
— Где ты сейчас живешь?
— Снимаю комнату вместе с коллегой с работы. Пока временно, пока не разберусь с долгами полностью.
Она сидела, держа в руках лист с графиком платежей, и думала о том, что решение о возвращении сына домой сейчас, в этот момент, определит очень многое в их дальнейших отношениях.
— Андрей, я не готова сейчас разрешить тебе вернуться жить сюда.
Он поднял на нее взгляд, в котором мелькнула боль, но не удивление.
— Я понимаю.
— Но я готова посмотреть, как ты будешь выполнять этот график. Если в течение трех месяцев ты будешь исправно вносить платежи, как обещаешь, я подумаю над тем, чтобы отозвать заявление.
— Спасибо, мам.
— Не благодари меня пока. Просто выполняй обещания.
Он кивнул, встал, собираясь уходить, а потом остановился в дверях, обернулся.
— Мам, я знаю, что не заслуживаю прощения сразу. Но я правда хочу все исправить. Не только из за долга. Из за того, каким я был все это время.
Она смотрела на него, стоящего в дверном проеме, освещенного тусклым светом коридорной лампочки, и в этом взгляде было столько всего одновременно, любовь, которую невозможно было выключить, разочарование, которое не могло исчезнуть за один разговор, и слабая, едва уловимая надежда, что, может быть, на этот раз что то действительно изменится.
— Посмотрим, Андрей.
Он вышел, тихо закрыв за собой дверь, без хлопка, без резкости, и Галина Васильевна снова осталась одна в квартире.
Она подошла к окну, посмотрела на улицу, где вечерние фонари уже зажигались, отбрасывая теплый желтый свет на асфальт, и подумала о том, что впереди у нее еще месяцы неопределенности, месяцы наблюдения за тем, сдержит ли сын свое слово на этот раз, или это окажется очередным обещанием, за которым снова ничего не последует.
Она заперла дверь на все замки, как делала это каждый вечер теперь, привычным движением, и пошла на кухню ставить чайник, слушая, как за окном постепенно затихает дневной шум города, уступая место вечерней тишине, в которой она теперь училась находить какое то новое, непривычное для нее спокойствие, смешанное с тревогой о том, что принесет завтрашний день.