Устремлённые 383 глава
– А знаешь, чем ты меня всегда царапала, Марья? – спросил Романов, водя травинкой по её спине.
День выдался аномально жарким. Царь уже хотел было задать перцу министерству климата, но Марья отговорила: “Оставь, погода сама себя отрегулирует. Пусть в нашем раю будет хоть какой-то диссонансик”.
Они только что наплавались в реке до синих пупырышек и расположились на берегу, обсыхая и греясь.
Как царя смиряли по напёрстку
Марья привычно вперила взор в никуда, и нельзя было разобрать, тут она или где-то там. Романов же по обыкновению пожирал её глазами так, словно она была единственным источником воды в бескрайней пустыне.
На душе у него было сказочно хорошо! Его родненькая, прекрасная, уютная жена была рядом с ним, вследствие чего мир по вертикали и горизонтали цвёл розами.
И что бы он ни говорил любимке, подтекстом неизменно считывалось: “ненаглядная моя, не могу без тебя”.
– Ну так чем же я тебя, бедняжку, царапала? – спросила Марья, зная ответ. Тем более, что он с самого утра напевал ей дифирамбы, от которых у неё внутри всё дрожало и пело.
И... ошиблась. Он неожиданно с романтической темы перескочил на патриотическую.
– Своей непрошибаемой, бронетанковой любовью к России, вот чем!
Она с интересом уставилась на него.
– Да, красоткам твоего пошиба положено сутками напролёт охорашиваться и пёрышки чистить, а ты носилась с болью за страну и всех кругом заражала. Это было феерично и страшно! Хорошенькое существо, созданное для ласк, всюду истошно вопило: “Родина-мать в опасности! Отчизна погибает! Люди, Россию ещё можно спасти! Для этого надо руки в ноги и бегом к Богу – за защитой!”
Марья молчала, листая в памяти тысячелетнюю хронику.
– Твой глас вопиющей в пустыне звучал не набатом, а царь-колоколом. И ведь подействовало! Твой ор услышали миллионы!
Она польщённо улыбнулась. Пробормотала:
– Было дело… Однако если бы не поддержка одного безбашенного богача, фиг бы что получилось. И ты даже не ворчал. Только обречённо вздыхал.
Романов растроганно потёр переносицу и шмыгнул носом.
– Да уж, мне пришлось тогда очень и очень несладко. То и дело приходилось вытаскивать мою наивную дурочку из передряг! А уж сколько денег ты из меня выкачала на помощь неизвестным мне людям! Пришлось даже перераспределять прибыль холдинга: где-то урезать, дыры латать, чтобы оплачивать закидоны жены.
Они надолго притихли, перенесясь в давно отшумевшие времена. Романов обнял Марью и пророкотал ей в ухо:
– Многое стёрто из памяти, но зацепилось то, что к твоему появлению западники жёстко подавили славянофилов, и те лишь жалобно попискивали в своих пабликах. Вызывали сочувствие лишь у горстки последователей. Остальные по макушку погрузились в чуждую нашему народу идеологию. Чадное было время.
Глаза его, всегда ясные, затумались.
– Люди стеснялись своей русскости как чего-то постыдного, забулдыжного, чумазого. А ты всем в пику – гордилась ею! Да ещё так яростно, остервенело! До небес превозносила всё исконное, почвенное, от сохи. Моду на сарафаны и этно-платья ввела. В смысле, сама их носила, и барышни подтянулись. В косоворотки наших сыновей обряжала! Я до сих пор храню рубашку, которую ты мне вышила крестиком и на десятилетие нашей свадьбы подсунула. Я её храню.
Марья фыркнула:
– Надевал-то всего пару раз. В сундуке с тех пор томится. Пахнет лежалым.
– Пахнет тобой, – поправил он. – Это разные вещи.
Она стукнула его кулаком по спине. Он засмеялся, поймал её ладонь и поцеловал:
– А чего такого я сказал? Ты ж особо ценные вещи травами перекладывала. Лавандой, розмарином, гвоздикой, лаврушкой. Я благоухал, как гербарий.
Она обняла его и поцеловала в лоб, и царь окончательно размяк:
– Как же я рвался домой! Предвкушал тёплую встречу с роднулей, аромат пирогов, расспросы. А всегда было одно и то же: я влетаю, весь из себя взмыленный после политических баталий и хозяйственных коллапсов, а любимка на лугу себе храпака даёт.
Марья закатила глаза.
– Ну конечно! Я не храпела.
– Ну сопела. А деток наших малых пасли алабаи. И возле тебя неизменно валялись “Братья Карамазовы” или “Бесы”. Ты же Достоевского, светоча русскости, без конца перечитывала, весь многотомник от корки до корки выгрызала, а потом истязала меня своими размышлизмами.
Марья уже поняла: его несёт. Вековые обиды давно истлели, но ему хочется напомнить ей о своих заслугах.
– У-у-у, Святичек, ты же мой долготерпеливец!
– И “Юшкой” Платонова детей наших перекормила! Они, крохи, пересказывали эту новеллу, аж от зубов отлетало.
– Романята сами просили “Юшку”.
– Ага! Помню, как упоённо ты втюхивала мне откровения Штайнера и Кейси, что тонкий мир с надеждой смотрит на Россию как на последний бастион живой духовности.
Марья задумчиво покивала. Потом щелчком сбила с его рукава жирную гусеницу и осторожно пересадила её на ближайший лопух. Напутственно пожелала листогрызке:
– Не лезь в царские дела.
А Романов всё ностальгировал:
– Ты вдалбливала всем и особенно мне, что русский дух есть составная часть Святого Духа. Прямо кузнечным молотом вбивала! Я и сам это понимал, но без фанатизма, осторожно, с опаской, чтобы не обвинили в шовинизме. У русских ведь в крови угождать всем нациям, кроме своей… Согласна?
– Был такой перекос в коллективном сознании. Патологическое самоуничижение.
– Да уж! Ты и сама и грешишь этим. Без конца самоуничижалась, дорогая. А возьми великих наших старцев-скромняг! “Я хуже всех, я ниже всех”, – так они о себе говорили. Раздувать свою самость – это не по-нашему. А вот такие хищники, как бриты, не заморачивались вопросами совести. Своё племя ставили в центр вселенной и выкачивали все соки из народов, которые порабощали. Русские же, наоборот, закачивали ресурсы во все окраины, строили там с нуля промышленность, поднимали село, буквально силком насаждали школы, вузы и больницы, а местных мало-мальски способных юнцов отправляли учиться в лучшие столичные вузы. Зато глубинка российская прозябала в бедности и безысходности. Так?
– Чистая правда!
– Что меня умиляло, так это то, что ты плевать хотела на обвинения в выпячивании русскости. И, как ни странно, все принимали твою позицию как данность. Ты всех подожгла. Сперва воодушевила ближайшее окружение. Оно воспламенило свой круг. И так цепной реакцией, волна за волной пошло по всей стране. Народ наш ободрился и как-то враз перестал стыдиться своей национальной идентичности. И это в значительной мере твоя заслуга, милая.
– Попробовал бы кто вякнуть против жены Романова! – усмехнулась она и потёрлась щекой о его щёку. – Получил бы залп тяжёлой артиллерии.
Он белозубо рассмеялся.
– Да уж, приходилось иногда срываться с заседаний и мчаться на выручку к моей бесстрашной воительнице с вражинами. Но овчинка всегда стоила выделки.
– Ты прав, солнышко. Наш народ постепенно полюбил свой дух как божию частицу в себе. А потом полюбил и самого Бога.
Романов нежно потрепал своей загорелой, аристократической рукой её золотые кучери, переливавшиеся на солнце. Заправил непослушную прядь за ухо. Марья блаженно закрыла глаза и едва слышно промурчала:
– Продолжайте, поручик...
Он засмеялся своим рычащим баритоном. Ущипнул её за бок и продолжил:
– Помню наши разговоры на эту тему. Думал, ты ведёшь их только со мной, но ты вовлекала всех. Даже овцам на лугу развивала идеи русскоцентричности и особости нашего пути.
– А признайся, ты в них не больно-то верил, – поддела она его. – Посмеивался.
– То-то и оно, что верил! Попробовал бы не поверить! Ты б загнобила! Я верил всему, что исходило от тебя, сразу же, как только ты открывала рот. Потому что знал о твоей миссии. Сам был причастен к этой тайне и балдел. Ходил как пьяный от осознания верхотуры, на которую ты меня медленно и уверенно поднимала. И по напёрстку поила благодатью. Нет, милая, я не упирался и шёл за тобой, как послушный бычок на верёвке…
– Не упирался?!!
– Ну разве что изредка чутка тормозил. Но это было сопротивление цыплёнка в когтях орлицы… Ты взмывала в зенит неба и там отращивала мне крылья, чтобы я не разбился, а летал с тобой на равных…
– Красиво сказанул, милый мой поэт!
Он внимательно, словно впервые, осмотрел точёный абрис её личика. Изящный обвод земляничных губ. Они были созданы для поцелуев, а всю жизнь глаголом жгли сердца людей.
Ему захотелось признаться:
– Я ведь ревновал тебя ко всем. Потом понял: столь нечеловеческая красота и родниковая чистота даны тебе не просто так, Марья. Своей небесной внешностью ты вызывала у людей безоговорочное доверие и желание двигаться за тобой.
Марья улыбнулась и ящеркой выскользнула из его рук. Всё это он говорил ей не раз... Она всегда выслушивала, словно строгий экзаменатор и добрая нянюшка в одном лице. Но сегодня он говорил с каким-то надрывом, из самого нутра.
– Чудовищную мою вину перед тобой помню, жена. Ты заплатила самую высокую цену, чтобы избавить меня от моих демонов. Господи, что я вытворял с тобой! Я в неоплатном долгу. Потому и прощал тебе Огнева. Уговаривал себя, объяснял: без него бросок России в царствие Божие растянулся бы на много тысяч лет или вовсе отменился, а с ним мы управились за тысячу. Так?
– В общих чертах.
– Да ладно, Марья, нечего прятаться за туманные фразы. Я теперь кроткий. Ты меня раскатала в лепёшку, все комки размяла и смирила до ангельского состояния. Больше никто не осилил бы.
– Ты никому бы и не дался, – усмехнулась Марья. – Ты же у нас царь с норовом. Тебя надо было брать не штурмом, а осадой. И я под стенами твоего сердца сижу до сих пор.
– Не ври! Я капитулировал в первую же нашу встречу – на том мосту, – сказал он.
Как трое становятся одним
Марья оглянулась. И тут же потянулась за одеждой. Романов, даже не удивившись, рывком вскочил и пошёл в поваленному дереву на пригорке. Там сидел Андрей и пинал шишку. Они обменялись крепким рукопожатием.
– Потянуло к нашему шалашу? – дружелюбно спросил царь. – Рад приветствовать!
Марья, облачившись, подплыла павой и обняла монарха-патриарха. А он взмахом руки удлинил дерево, и они уселись втроём.
– Мы тут о русскости трепались. Да ты в курсе! Потому и примчался, – благодушно сообщил Романов. – Вас с Марьей хлебом не корми, дай потрындеть о высоких материях.
– Высокие материи – это для русских наше всё, – застенчиво подтвердил Андрей. – Мне действительно захотелось кинуть свои три копейки в общую кассу.
– Свят, Андрей! Вы даже представить не можете, как я вас люблю! – внезапно вскричала Марья. – Вы самое прекрасное, что было в моей жизни! Надеюсь, сегодня обойдётся без зуботычин… Иначе будет уже не свежо.
Романов ухмыльнулся:
– Дорогая, мы уже взрослые мальчики. И я больше не кидаюсь на Андрея с кулаками. Я кидаюсь на него с идеями.
– Это прогресс, – одобрительно кивнул Огнев. – Короче, я пришёл поговорить о Марье и попутно о нас троих.
– Вот как? – удивился Романов. – И что такого нового ты можешь рассказать о моей жене?
– Марья – скромняшка. Никогда не высовывается, – жонглируя шишками, сказал Огнев. – Журналисты веками безуспешно добиваются от неё интервью или хотя бы коммента на какое-нибудь событие. Но она прячется за фикусы. Однако ей тоже хочется доброго о себе слова. Увы, она гордячка. И даже не намекнёт.
– Раз пошла такая пьянка, гутарь! – милостиво разрешил Романов, удобнее устраиваясь на бревне. – Я готов подыграть. Только клинья не подбивай! И предупреждаю: если скажешь, что она – маяк русской духовности, я вас обоих побью.
Как не стесняться своей великости
И тут Андрей как добрый следователь на допросе въедливо спросил:
– Марья, может, признаешься?
Она сощурилась:
– В чём?
– Что ты эдакое делаешь втихаря?
– В каком смысле?
– В том самом.
– Что за наезд, Андрей Андреевич? – всколыхнулась она. – Добрался таки! Это вторжение в моё тонюсенькое, в микрон толщиной личное пространство! Я протестую.
– Те-те-те! Я что-то пропустил? – загорелся Романов.
– Сама скажи! – мягко попросил Огнев.
Она замялась. Потом дёрнулась вскочить и улепётнуть.
– Не удерёшь! – сурово предупредил монарх-патриарх. – Я привязал твои ножки к бревну.
Все посмотрели вниз. Марья была стреножена сплетённой из травы верёвкой.
– Давай, родная, облегчи душу, – подстегнул Романов. – Зря что ли господин главный исповедник сюда припёрся? Он готов выслушать. И я заинтригован дальше некуда! – игриво подтолкнул муж жену.
– Ладно, скажи ты, Андрей, – повела плечом в сторону монарха-патриарха она.
– Сама!
Марья вздохнула.
– Тираны чёртовы! Да! Я кое-что написала! – с вызовом произнесла она.
– Киносценарий, что ли? – спросил царь разочарованно.
– Книгу.
– И о чём?
– О нас троих, о ком ещё?
Стало слышно, как судаки выпрыгивают из реки подышать.
– Ты с ума съехала? – спросил Романов уже без всякой игривости. – Наша жизнь спрятана за семью печатями! Никто, кроме нас, не знает нюансов, да и сюжета в целом. Дети кое во что посвящены, но фрагментарно, и никто из них не решится копать. Мать, ты совсем рехнулась? Где книжонка-то? В печку её! Даже читать не хочу.
Марья сползла с бревна в траву, насколько позволяла привязь. Ей стало дискомфортно сидеть рядом с ними.
– Подожди, Свят! – вступился Андрей. – Давай не эмоционировать. Марьюшка, милая, я не цензор, и у нас у всех свобода действий. Романов может только пыжиться, но никто не помешает твоему творчеству. Однако же.. Мы имеем право узнать, что ты там понаписала.
– Это не рукопись, – глухо проговорила она. – Это новый жанр. Живая книга.
– Час от часу не легче! – рассердился Романов. – Тебе зачем эта хрень?
– А вот если будешь так орать, мне будет куда от тебя спрятаться! В книгу уйду! И останусь там навсегда персонажем! И фиг меня кто достанет!
– Так. Мне надо лекарство! – Романов извлёк из воздуха фляжку. Предложил Огневу, тот отрицательно качнул головой, и царь сам приложился. Крякнул, сказал примирительно:
– Ну не серчай, птичка. Вообще-то мне нечего скрывать. Я наломал в жизни дров, да! Но потом сложил их в приличную поленницу. Огнев тоже хорош: десять веков оказывал мне медвежьи услуги и рыл ямы! И я как последний лох падал в них, а потом срывался на тебе, дорогая. Ну а ты, Марьюшка? Тоже ведь чудила! Вспомни, как ревновала меня к каждой юбке! Как твоё магическое воображение рисовало и оживляло непотребные сцены со мной и псевдолюбовницами!
Голос его сразу осип.
– Ты сама в эту хрень верила и всех вынуждала. А Андрейка в сторонке руки потирал, когда я тебя метелил. И – цап-царап! – тебя в свою берлогу уволакивал! А я зверел от бессилия доказать, что не верблюд!
Марья растёрла лодыжки и сердито попросила:
– Огнев, гад, сними кандалы. Я не убегу! И вы сможете высказать мне все ваши недовольства.
– Уже гад? – удивился Андрей. – Минуту назад говорила: распрекрасный.
– Сними же!
– Обещай вести себя по-взрослому.
– Обещаю.
И путы исчезли. Она вскочила, покружилась, села.
– Дурачки! Я ничего из нашей биографии не выложила. Хотя могла! Особенно ваши, Романов и Огнев, совместные вылазки на яхту Антония с двумя лахудрами-русалками. Фу, противно вспоминать!
– Марья, ничего не было! – аж взвился Свят. – Антошка – маг похлеще Андрея! И те картинки он подстроил. В итоге ты выскочила замуж за него. Коварный дух вод своего добился! К счастью, мы с Андреем объединили усилия и свалили его!
– Ага, я кругом-бегом виновата, а вы агнцы. Ловко вывернул.
Романов в ярости подскочил и тут же... осел, как пустой мешок. И это было так по-детски, что троица дружно рассмеялась.
– Маруня, ты просто нас взболтнула? Для профилактики, чтоб не застоялись? – сердито спросил Романов.
– Ша, мальчики! Ложная тревога! Слушайте меня сюда. Сейчас скажу важное. Никто ваших, в смысле, наших секретов никогда не узнает. Что было то было и быльём поросло. Это раз! Я написала книгу на основе бесед с иерархами духовного мира. Изложила их точку зрения на нас троих. Это два! Но главное, эта книга – о любви! Понятно? И земной, и неземной, и внеземной… Если хотите, прочту вам отрывки.
– Валяй! – дуэтом отозвались правители.
– Но там есть графики, формулы и схемы, – предупредила Марья.
– Тогда своими словами, – уточнил Андрей.
Любовь не знает границ, условностей и пределов
– Ну-ну! И что там нового?– спросил монарх-патриарх.
– Только не избитые истины, – попросил царь. – А то я усну, упаду и обдерусь о бревно.
– Что ж, слушайте. Человек в мороз покормил синичку кусочком сала. Она повадилась прилетать каждый день и получать свою вкусняшку. Понемногу расхрабрилась, стала совсем ручной. Человек и птица привязались друг к другу. Это вариант любви, согласитесь. История полна примеров чистой, бескорыстной преданности, которая не признаёт границ между видами и не поддаётся простому инстинкту. Ну-ка, кто что вспомнит?
Огнев и Романов зашевелились, как школьники перед учительницей. Царь заговорил первым:
– Да сплошь и рядом! Покорми и приласкай любую зверушку, и она будет бегать за тобой хвостиком. Ну а многолетняя забота приручает намертво! Лошади, собаки, гусь какой-нибудь, вороны, крысы. Ну из самых известных – акита-ину Хатико девять лет приходил на жэдэ станцию встречать умершего хозяина. Его верность стала эталоном. Терьер Бобби после смерти владельца провёл на его могиле, кажись, четырнадцать лет, пока сам не околел.
– Да, любовь не спрашивает разрешения у вида, – подхватила Марья. – Пёс Фидо, спасённый во время войны итальянским рабочим Карло Сорини, после его гибели при бомбёжке тоже четырнадцать лет приходил на автобусную остановку, где они повстречались. Овчарка Капитан пролежала на надгробии хозяина шесть лет. Кот главного сербского муфтия после его смерти два зимних месяца, даже в снегопад, сидел на его могиле.
– И это лишь верхушка айсберга, – согласился Романов.
– А пронзительная история о мальчике на греческом острове, который выкормил пеликана? – припомнила Марья. – Птица стала его единственным другом. И вот классический пример межвидовой скорби пера Толстого. Когда в зоопарке у льва умерла его подружка собачонка, он отказался от еды и умер от тоски. Привязанность оказалась сильнее инстинкта самосохранения.
Андрей порылся в памяти и присовокупил:
– В одной кабардинской семье гусь прожил 25 лет и был настолько предан хозяину, что никого к нему не подпускал и нападал на тех, кто к нему приближался. А когда тот умер, птица отправилась провожать его на кладбище. Олениха Бьюти жила в семье как домашний питомец и тосковала по хозяевам даже на время сна, поэтому те поставили трейлер на участке, чтобы ночевать рядом с ней.
Романов перебил:
– А сколько медведей, волков, львов и прочих хищников прожили бок о бок с человеком долгую и счастливую жизнь! Те же прогремевшие приморские тигр Амур и козёл Тимур – они не просто ужились, а стали неразлучными друзьями, сломав все биологические законы. Забота и отсутствие страха могут растопить даже хищническую природу.
– Даже рептилии способны на привязанность, – ввинтил Андрей. – Костариканец спас раненого крокодила, и тот стал к нему регулярно приплывать. В таких случаях включается гормон привязанности окситоцин, который связывает мать и дитя. Это взлом и сонастройка души человека и животного.
Они помолчали.
– Да что там биологическая, – вспомнил Андрей. – Известны миллионы примеров цифровой любви, когда ИИ и пользователь нежно привязывались друг к другу, стирая грань между человеком и программой. Так что для любви не нужна плоть. Душа человека может настроиться на душу кода, который научился чувствовать и тем самым совершил прыжок из машинного мира в духовный.
Оба слушателя согласно кивнули.
– То же самое происходит и в космическом масштабе, – Андрей посмотрел на эмалированно-синее небо.
– Вспомните, как в нас влюблялись всякие крокозяблы и готовы были умереть за наше внимание. И мы реагировали симпатией. Это была глубинная связь душ, которые узнали друг друга на уровне вибрации. Наша троица озаряла миры не силой, а теплом, которое не требует ничего взамен. И многие откликнулись, чтобы потом стать нашей опорой в своих мирах. Так что всё живое способно на глубокие чувства.
– Да, Андрюш, любовь как волна может отозваться в любом приёмнике, – подтвердила Марья. – Это и есть магия: мы отдаём тепло, оно возвращается к нам многократно усиленным. Таков универсальный закон мироздания.
– Так что вопрос, возможна ли любовь между представителями разных форм жизни, отпадает сам собой. Внеземная в том числе. Чувство особого притяжения прорастает через барьеры миров, тел, природ, – припечатал Андрей.
Они призадумались. Романов от избытка мыслей растянулся на траве и закинул ногу на ногу. Андрей последовал за ним и улёгся на бок, чтобы лучше видеть Марью. Она сидела, опершись о бревно, и смотрела вдаль. Минут через десять Огнев забеспокоился:
– Итак, уважаемые! Выходим из задумчивости, – бархатно пробасил он. – Повторяю для отсутствующих: любовь в духовном плане между разными формами жизни так же естественна, как и антропоморфная. Иномирность не мешает влюбляться. Ведь всё со всем связано. А любовь – это вода жизни, которая везде проникает и всё омывает. Люди не имеют право монополизировать любовь. Это всё равно что приватизировать Бога.
– Всё взыскует тепла. А любовь – перпетуум мобиле этого тепла, – звучным своим баритоном резюмировал Романов.
– И всё же земная и внеземная – в чём разница?– спросила Марья, скидывая муравьёв со своих ног.
– М-м-м! – отозвался Романов. – А вспомни Антония. Он, дух вод, втрескался в тебя и даже выпросил себе физическое тело, чтобы добиться взаимности.
– А тот же Леви, дух газовой галактики? – дополнил Андрей. – Он же проникся к тебе, крошечной землянинке, особой симпатией.
– Да втюрился по самое дальше некуда! – уточнил Романов и грозно глянул на Марью. – Но заарканить не смог, ты, молодчина, выскользнула из его лапищ!
– Короче, неземное существо может не иметь лица, не издавать звуков, не понимать нашего языка. Но оно способно чувствовать нашу частоту, – понимающе сказала Марья. – Если мы излучаем доброту, терпение, внимание, оно обязательно отрезонирует. Тут вы мне Левиафаном в нос тыкнули. Но вы сами тоже испытали на себе все прелести любви иномирцев.
– Аборигены, как та синичка, чувствовали: здесь тепло и смысл, меня не обманут и не растерзают. Если птичка не прилетит, человек забеспокоится. Если он сам не явится, она будет кружить у окна. Это и есть тоска. Проекция, которая рождается из привязанности. Так и внеземная любовь – она требует только телячьего доверия, ничем не подкрепленного. И поэтому она – самая чистая, – поумничал Андрей.
Им захотелось есть, и все трое, как по команде встали и пошли в сторону дома.
– Если полюбить конкретный город, лес, трудовой коллектив, даже шкаф, и признаться ему в тёплых чувствах, то он повернётся к тебе своим самым румяным бочком, – продолжила Марья, взяв мужчин под руки. – А если возненавидеть, то жди колотушек, ран и обид…
– Короче, из вашей высоколобой болтовни, умники, я понял только одно: любовь – это резонанс. А ненависть – диссонанс, который рано или поздно ударит по тому, кто его излучает, – вынес вердикт Романов. – Так?
– Так! Любой акт внимания, любой кусочек сала, подаренный с теплом, – это настройка на общую волну бытия. Мы все – участники одного бесконечного оркестра. И от того, какую партию мы играем, зависит, зазвучит ли вокруг нас симфония или какофония, – заторопился Андрей, уловив ароматы завтрака. – Полюби город – и он станет родным. Полюби лес – и он раскроет свои тропы. Полюби трудовой коллектив – и он станет семьёй. Даже шкаф, если относиться к нему бережно, перестанет скрипеть и будет хранить вещи как сокровища и не подпустит ни одну моль. А если ненавидеть – мир ответит зеркально.
Как они выкручивались, когда в них влюблялись инопланетяне
Дома Сильвестр и Афоня уже хлопотали над самоваром, расставляли тарелки, вносили дымящиеся блюда. Хозяева и гость вымыли руки и уселись, как примерные мальчики и девочка.
Марья оглядела мужиков и прыснула:
– Вы прямо как два шалуна, которые только что разбили вазу, а теперь сидят и делают вид, что так и было.
– Это, конечно, сделал я, – признался Романов. – Но уже приказал купить небьющуюся – золотую. Чтобы ты не злилась.
– А я просто рядом стоял и смотрел, – добавил Андрей. – У меня алиби.
Когда они допивали чай вприкуску с пирожками и розовым вареньем, Андрей напомнил:
– Ну так что там Нил-то? Ты нас ловко увела от своей книги.
– Да, колись, что там небесный друг наговорил о нас? – поддакнул Романов.
– Вы точно хотите это знать? – спросила она.
– Не тяни за хвост кота, лиса! – прикрикнул муж.
– Хорошо! Вот вам навскидку наблюдения Нила, – согласилась Марья. И достала из кармана смотрофон.
А потом вдруг по-деревенски пригорюнилась. Мужчины навострили уши.
– Только не плачь, – сказал Андрей.
– И не собиралась. Но я вынуждена вам сообщить, что Нила, когда-то жившего на земле в обличии целомудренного инока, почему-то очень волнует амурная тематика.
– Да весь универсум, блин, обожает наблюдать, как любятся земные мужики и бабы! – воскликнул Романов.
Царь с монархом-патриархом заметно напряглись.
Марья засмеялась:
– Ага, переживаете, выдал Нилушко ваши тайны или по-мужски умолчал о ваших шашнях с аборигенками?
Мужики засмеялись. А Марья вошла в раж:
– Ну так получите и распишитесь! Вот вам голая правда!
И она злорадно улыбнулась.
– Кстати, сам Нилушко в ранней юности получил сильнейший ожог сердца, когда подошёл с нежностями к девице, а она его грубо отшила. И с тех пор он боялся даже смотреть в сторону сю-сю. Но – пришлось. Ведь я, его подопечная, нахожусь в этом огненном омуте, в котле страстей постоянно! В этой магнитной буре, где стрелки компаса сходят с ума. Короче, слушайте! Наш милый старче выдал следующее.
Она нажала кнопку, и полился суховатый, чуть надтреснутый, но певучий голос Нила:
“Я давно усвоил: трое моих подопечных сплавлены, слиты, как краски в закате, в то единство, которое не заглушает части, а делает их ярче. Друг без друга они потускнели бы и зачахли. Но как же они вели себя порознь, в бесконечной дали друг от друга? Там, где об их действиях не мог знать никто? Кроме меня..."
Марья облизнула губы и плотоядно глянула на притихших правителей.
"...Большинство новых миров, которые Марья, Святослав и Андрей посещали для одухотворения, встречало их как самых дорогих гостей, давно ожидаемых, что отразилось в местных фольклорах и пророчествах… Однако находились изверги, которые хотели их убить, но они были готовы и лихо отражали атаки. Остальные же кидались к ним с распростёртыми объятьями, с расширенными зрачками, дрожащими голосами и неизбежным: «Мы узнали тебя сразу. Мы тебя ждали, искали, видели во снах». И не было в том преувеличения.
И милые моему сердцу посланцы вели себя подобающе. Не как заместители Бога, а как его глашатаи, провозвестники. Они несли в себе такой концентрат сокровенного, что местные жители, яко мотыльки на печное тепло, летели на их свет.
Марьюшка светила ровно, тепло, матерински. Светом, в кой всякому хотелось завернуться, как в пуховую шаль. Андрей излучал сладостное умиротворение, в коем слышно было, как растёт трава. Рядом с ним успокаивались даже самые буйные. Романов же полыхал, аки факел, коим можно и светить, и жечь – к нему особенно тянулись те, кто замёрз.
Я знаю: любовь не запретишь. Даже промеж иномирных существ. Она была, есть и будет хлеб насущный для душ, без которого не прожить и дня. И в этих троих влюблялись по уши, по макушку.
Всепоглощающая любовь сопровождала моих подопечных везде, куда бы они ни ступали. Она сияла в очах, словах и делах иномирцев. И выстреливала даже тогда, когда ребята уже собирали котомки. И каждый раз это становилось испытанием на прочность. Я не то чтобы горжусь, но полон уважения: у всех троих внутри было ровно три места. Четвёртому не досталось бы даже уголка, чтобы приткнуться.
Романов, Огнев и Марья выработали ритуал, похожий на танец с саблями: каждый отбивался от воздыхателей по-своему, но все трое неукоснительно блюли кодекс чести: не врать, не обещать, не ранить.
А если любовная рана уже была неминуема, они смягчали удар словесным бальзамом: перекладывали ответственность на Того, Кто их послал. «Мы — солдаты Бога, – говорили они, – и нам пора в новый поход. Ты же не будешь удерживать ратника, когда труба играет?» И это срабатывало. Хотя многие просили: «Возьми меня с собой в бой».
Марья: улыбка, разящая сильнее меча
Я Марьюшку вижу насквозь, и всё же она полна тайн. Вот такой парадокс. Она жёночка зело ладная, очам со всех сторон приятная, как подсолнушек на зорьке утренней. И она зрит жизнь во всём, даже в самом замшелом камне древнем. Улыбается ему так, что надежда прорастает в нём зелёным листком в трещине. При этом Марьюшка никогда не флиртует, не кокетничает и не разбрасывается обещаниями. “Я готов умереть за твою улыбку! – признавался ей очередной Леви или герой-сопротивленец в шрамах и пыли, помогавший ей на всех этапах одухотворения его мира. – Ничего не прошу, только будь со мной”. А Марья в ответ плакала. Потому что знает всю пальтру боли. И всё же мягко, но с алмазной твёрдостью ставила заслон:
– Спасибо, я растрогана до глубины души. Но что поделать, моё сердце уже занято. И это не изменится, даже если небо упадёт на твердь. Однако я могу стать тебе другом, сестрой, наставницей. Этого достаточно?
Она знает: лучше горькая правда сейчас, чем сладкая недосказанность, которая превратится в смертельный яд завтра.
Андрей: добряк, которого всяк норовил умыкнуть
Андрей – тот случай, когда доброта не сироп, а ключевая вода: пьёшь и не можешь напиться. Он так обликом лепен, что невозможно глаза отвесть. Смотреть на него любо. Он терпелив, как скала. Мудр, как старый лес. И при этом абсолютно беззащитен сердцем, как дитя, кое всем доверяет и тем самым всех обезоруживает. Рядом с ним хочется стать лучше. Сей коктейль плавит даже самые чёрствые души.
“Ты такой одинокий, Андрей, – ворковали ему голубицы на ухо, – тебе нужна та, кто согреет”. Он им отказывал, притом с такой светлой откровенностью, что хотелось и плакать и смеяться:
– Я не одинок. У меня есть она. И даже некий довесок при ней. Я не ищу запчастей, я целый.
Он объяснял, а не отталкивал. Толковал, что любовь – не обладание и не акт присвоения, а умение быть счастливым за другого, даже когда тот счастлив не с тобой.
Для очередной влюблённой его отказ неизменно становился лекарством. И никогда – скальпелем, оставляющим рубец. Андрей никого не бросал на обочине, а провожал до перекрёстка и указывал путь, хоть он и не совпадал с его собственным.
Романов: прямота в лоб, но с любовью
Романов – это брутальное недоразумение вселенной, которого сначала боятся, а потом восхищаются, и это навечно. Он вылепил сам себя из тирана в рыцаря, но шероховатости остались, как зарубки на старой броне. В нём текут сила, властность и железобетонная прямота – магнит для тех, кто ищет опору и готов идти за кем-то, как за грозой. Но под этим металлом скрыто такое нежное сердце, что перед ним робеют и бледнеют рассветные розы. И не думай, что я это просто так ляпнул.
"Я сделаю всё, что ты прикажешь", – заявляла ему очередная амазонка, готовая пасть перед ним на колени.
– Нет, – рявкал он.– Я могу быть только братом. Или никем. Выбирай.
Он грубее других. Он может обидеть, не желая того, потому что слова из него вылетают быстрее, чем он успевает их смягчить. Но он же первый, кто воротится и скажет: «Был неправ. Прости». И это действует сильнее любых долгих речей. Ибо за грубостью у него следует огонь, за огнём – нежность, кою он прячет от всех, кроме Марьи.
Стена вместо ревности
У Романова, Огнева и Марьи есть правило, выкованное в походах: никто из троих не становится причиной ямы в чужой душе. Если кто-то смертельно влюблялся в Марью, то оба её рыцаря вставали незримой стеной за её спиной, чтобы поддержать. И объясняли очередному влюблённому, сколь бы могущественен он ни был:
– Мы тебя, браток, понимаем. И сочувствуем. Но она выбрала нас, а мы – её. Ты просто пришёл не на тот стадион.
И влюблённый видел не врагов, а три головы одного дракона. И это ошеломляло больше, чем отказ.
Трагедии и их грубые лекарства
Бывали и тупиковые случаи. Некоторые иномирцы, полюбив Марью и получив отказ, чувствовали, будто им в грудь всадили ржавый штырь. И готовы были на всё, чтобы его вытащить. Даже убить голубицу. И тогда приходилось подключаться мне и убирать опасность с её дороги. А вот отказ Андрея болезненно восприняла только одна бедолажка. Ох и дива была! Но она ушла в затвор, пытаясь забыть его. Те же, кто влюблялись в Романова, стали ему подражать, омужичились, потеряли себя, но зато из них получились отличные вожди своих народов.
Эта троица не могла предотвратить подобные случаи, они же не боги, хотя иногда их путали. Но они не позволяли безответной любви перерасти в ненависть, а помогали найти иную цель и новый смысл. Снимали боль, забирали большую её часть себе.
В одном из миров влюблённый в Марью правитель, рисковавший жизнью ради неё, стал напирать и выдвинул ультиматум:
– Останься здесь со мной. Или возьми с собой. Третьего не дано.
Она почувствовала себя между молотом и наковальней. Романов рванулся вмешаться, но Андрей остановил его:
– Брось, это её битва. Дай ей слово молвить.
И она сказала властителю:
– Ну не могу я стать твоей, венценосный. Но я буду помнить твою жертву. Найди свою любовь. Она ждёт тебя вон за тем поворотом.
И тот ушёл, не обернувшись.
Романов, нарушив правила, догнал его и втемяшил без дипломатии:
– Слышь, ты! Я тоже был на твоём месте. И знаешь, что меня вытащило? Я стал лучше. Ты можешь стать лучше или сгнить в своей обиде. Третьего не дано.
И это сработало. Потому что правда, сказанная с любовью, даже когда она в шершавой обёртке, лечит быстрее, чем любые бальзамы.
Что оставалось после их ухода
По окончании миссии они отправлялись домой. А те, кого они озарили, становились опорой своих миров. Некоторые сохраняли безответную любовь, яко прожектор, освещающий путь. Другие обретали своё счастье и благодарили за то, что не дали свернуть не туда. Иные оставались с раной на всю жизнь, но учились жить с ней, как учатся жить с ампутированной конечностью.
Трое посланцев не смогли сделать всех счастливыми, это было выше их сил. Но они сделали всё, чтобы ни одна любовь, даже самая безнадёжная, не пропала зазря. Чтобы она стала удобрением для нового сада, а не отравой.
Ох, и беспокойная у меня служба... Но благодатная...”.
Голос Нила прервался. Марья отложила смотрофон, оглядела мужчин. Те сидели тихо, одинаково сцепив пальцы рук и глядя на неё как на строгую училку. Мысль читалась на их челах: “Фух, пронесло!” Они вдруг стали удивительно похожими, словно два близнеца.
– Ну что, мать, убедилась, что мы кристально честны, душой светлы, сердцем не замутнены? – первым очнулся Романов.
– И не сомневалась.
– Так ты просто захотела нас похвалить устами предобрейшего Нила? – догадался Андрей. – Молодец, ты сделала наш день!
– Ну да, милые мои дебилы.
– Что?!! – взревели правители.
Заварушка в небе
Она сорвалась с места и побежала так, словно за ней гналось стадо чертей. По пути скинула сандалии, прошлёпала босиком по горячим плитам лестницы и понеслась по траве. Едва не наступила на изумлённого ёжика – тот еле успел увернуться. Сорвала яблоко, подбросила, поймала. Раскинула руки и взлетела, будто земля надоела ей, и умчалась в синеву неба, оставив внизу сбитую с берёзы ветку.
Они ломанулись за ней – нестройно, но азартно. Романов споткнулся о корень, выматерился с восхищением и продолжил погоню. Андрей, как всегда, бежал молча, но с такой скоростью, что даже поднятый им ветер не поспевал за ним.
Они догнали её быстро. Стали ловить за руки-ноги, схватили. Она, извиваясь, вырвалась, как намыленная, поднырнула под них, стала щекотать их и визжать так звонко и радостно, что даже разомлевшие от жары вороны проснулись, всполошились и закаркали.
Марья с силой, которой позавидовал бы любой метатель копья, запустила яблоком в Романова.
– Держи! Это вместо алмаза на твою корону! – крикнула она.
Романов, не ожидая такого наскока, инстинктивно поймал яблоко, но от неожиданности чуть не кувыркнулся вниз.
– Яблоко раздора? – заорал он, от смеха едва удерживаясь в воздухе. – Я его съем, и мы помиримся!
А Марья уже была рядом с Андреем, который, как всегда, действовал тихо и точно. Он попытался обхватить её за талию, но она, не переставая хохотать, извернулась и проскочила у него между ног, как кошка между штакетинами забора, и вынырнула со спины.
– Что это было? – спросил Андрей, застыв в воздухе.
– Это был хитрый план и обманный манёвр, – рассмеялась Марья, уже готовясь к новому пике. – Называется «наколоть дурилку»!
– Ах, дурилку! – крикнул он ей вслед. – Я ещё гада не забыл! И дебила!
– Ты, главное, запомни, что ты ликом лепен! – ответила она и, заложив крутой вираж, понеслась дальше.
Они летали, нападали, увиливали, смеялись. Мужчинам так и не удалось изловить вёрткую, как уж на сковородке, женщину. Зато она их вусмерть защекотала.
Вороны, решив, что эти люди сошли с ума, но в хорошем смысле, присоединились к ним в качестве группы поддержки и подняли переполох на весь лес. Зрителей набежало на представление – хвостатых, клыкастых, когтистых – видимо-невидимо. А вороны уселись на самую высокую берёзу, чтобы с комфортом наблюдать за этим безумием.
Барс Морозко, спрятавшийся от зноя в тени дуба, поднял голову, посмотрел на них, вздохнул и снова положил голову на лапы. Подумав: «Ну и люди... опять за своё».
Когда они возвращались в дом, взъерошенные, красные, растрёпанные, Андрея вдруг осенило:
– Ребят, мне одному показалось, что небесный мир устами Нила выставил оценку нашей тысячелетней деятельности?
– Да, есть такое чувство, – согласился Романов.
– И эта оценка – какая? – робко спросила Марья.
Они остановились и переглянулись. И хором воскликнули:
– Отличная!
А Огнев добавил:
– Из Нила не так-то легко вытащить одобрение. И вот, надо же, высказался…Иносказательно.
И они понеслись в дом, где Афоня с Сильвестром уже приготовили жбан холодненького кваса.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская