В городе N, который географически находился там же, где и всегда, то есть посредине России, жил да был Степан Сидорович Пупков. Человек он был уже весьма престарелый, с одышкой и тягой к систематизации. Его организм напоминал старый, рассохшийся буфет, из которого то и дело выпадали ящички с желудком и селезенкой. О возрасте Степана Сидоровича ходили легенды, но он сам утверждал, что ему всего шестьдесят восемь, хотя паспорт, гнусная бумажка, упорно показывал все семьдесят три.
Суть же его трагедии, или, как он выражался, «дикого безобразия», заключалась в том, что его бывшая жена, Зинаида Прокофьевна, отказывалась быть несчастной.
Это была главная заноза в его больном седалище. Ради той жизни, которую он вел сейчас, Степан Сидорович совершил в свои пятьдесят лет подвиг, достойный Геракла, только вместо чистки Авгиевых конюшен ему пришлось чистить собственные семейные шкафы. Он ушел к Лизе.
Лиза была его верной любо_вницей на протяжении пятнадцати лет. Когда-то, на заре их знакомства, она была брюнеткой с осиной талией, а теперь, к моменту официальной женитьбы, превратилась в симпатичную, круглую, как колобок, женщину с заплаканными глазами и глубочайшей убежденностью в том, что Степан Сидорович гений, которого мир не понял. На момент брака и развода любимого мужчины, ей было 35 лет.
Лизу мы оставим пока на кухне их однокомнатной «хрущевки», где она варила ему манную кашу без комочков, ибо на большее у нее уже не хватало нервов, а сами вернемся в день Великого Раздела, который Степан Сидорович помнил до мельчайших подробностей, как помнят день начала войны.
Это был не развод. Это была грандиозная распродажа имущества в отдельно взятой квартире.
— Табуретки, — хрипел Степан Сидорович, наступая на бывшую жену, — делим по-честному! Три тебе, три мне.
Зинаида Прокофьевна, женщина с удивительным хладнокровием пифии, смотрела на него и спокойно, словно речь шла о погоде, отвечала:
— Табуреток было шесть, забирай три, Степа. Только учти, у них у всех одна ножка рассохлась, если на них сядет кто-то тяжелее трех килограммов, они разваливаются. Тебе они нужны?
Степан Сидорович задумался. Ему была нужна не табуретка, а победа. Ему было необходимо, чтобы Зинаида Прокофьевна билась в истерике за каждую деревяшку, рыдала, падала ниц и умоляла его остаться и оставить вещи. Но Зинаида Прокофьевна почему-то прикидывала, сколько штакетника ей понадобится для новой дачной террасы.
— Чашки! — крикнул он, переходя к тяжелой артиллерии. — Сервиз!
— Да забирай, Степа, весь сервиз, а я себе вон – чайные чашечки с чайничком оставлю, — махнула рукой она. — Сервиз у нас на двенадцать персон, а ты с Лизой вдвоем будешь из трапезничать. Подумай, правда, куда ты его ставить будешь. Но это уже не моя забота.
Степан Сидорович побагровел. Он вывозил чашки и ложки, складывал их в ящики, перекладывая газетой «Правда» за 1985 год. Сын, Коля, двадцатипятилетний заморышек, работающий системным администратором, помогал молча. Молчание сына было хуже всяких слов. Коля просто таскал коробки и смотрел на отца с легкой брезгливостью, как смотрят на таракана, которого жалко давить, но и оставлять в квартире не хочется.
Кульминацией раздела стал спор о даче.
— Дача — общая собственность, — орал Степан Сидорович, брызгая слюной на пожелтевшие обои.
Зинаида Прокофьевна вынула из сумочки засаленную копию дарственной, махнула ею перед носом мужа, словно мухобойкой, и сказала:
— Степа, дачу мне родители подарили. Ты тут вообще ни при чем. Ты даже туалет на ней не красил, а только ворчал, что картошка мелкая и что у соседей трава зеленее.
Степан Сидорович скрипнул зубами. Дача была его мечтой. Не сам дом, а именно право владеть тем, чем не владеет другой. Он ушел хмурый, унося в чемодане полтора десятка алюминиевых ложек и стеклянную сахарницу без крышки.
Денег от продажи общей квартиры хватило ровно на то, чтобы, сложив их с Лизиными накоплениями, влезть однокомнатную берлогу в микрорайоне, который местные остряки прозвали «Бандитская пристань». Квартиру записали на Лизу. Но Степан Сидорович был доволен. Он был свободен, рядом со своей Лизой. И, главное, он мысленно уже нарисовал картину: Зинаида Прокофьевна, скрюченная, нищая, стоит в очереди за дешевой рыбой, а он, Степан, мажорным шагом проходит мимо с батоном краковской колбасы.
Прошло три года.
Степан Сидорович и Лиза жили мирно. Мирно — это значит, что Лиза плакала в подушку по ночам от его храпа, а Степан Сидорович кряхтел, пил валидол и иногда, в приступах ревности, проверял Лизу на предмет того, не переписывается ли она с почтальоном.
Мысль о бывшей жене не давала ему покоя. Он звонил родственникам и знакомым, но все молчали. Наконец-то двоюродный брат то ли родственницы жены, то ли его двоюродной бабушки племянник рассказал, где его бывшая жена..
Он узнал страшное.
Во-первых, Зинаида Прокофьевна купила двухкомнатную квартиру. Двухкомнатную! В центре! Степан Сидорович даже присел от такого нахальства. Откуда? Он бросил ее, она должна была жить в коммуналке и есть хлеб с водой!
Степан Сидорович полез в архивы своей памяти. Он вспомнил, что Зинаида Прокофьевна всегда работала. В последние десять лет бывшая жена работала главным бухгалтером на заводе, и зарплата у нее, черт возьми, была вровень с его, если не больше. Более того, пока он бегал по свиданиям к Лизе, тайно пил в гараже и жаловался на тяжелую мужскую долю, Зинаида Прокофьевна ездила в командировки и получала тринадцатую зарплату.
Но самое ужасное было в даче.
Решив проведать нажитое непосильным трудом (чужую дачу), Степан Сидорович сел в электричку и отправился за город. Он шел по тропинке, заранее предвкушая увидеть унылые, разваливающиеся стены, заросший бурьяном огород и тоскливую фигуру бывшей жены, которая красит забор слезами.
Он подошел к калитке и остолбенел.
Вместо старого покосившегося сарая, который Степан Сидорович когда-то оставил жене и не смог отсудить, стоял двухэтажный кирпичный терем с мансардой, с пластиковыми окнами, выходящими на южную сторону. Вокруг цвели розы, которые Степан Сидорович ненавидел всей душой, потому что у них были шипы.
На веранде сидела Зинаида Прокофьевна, пила чай из того самого сервиза, который она оставила себе, и читала детскую книжку с картинками своему внуку — сыну Коли. Коля стоял рядом, широкоплечий, уверенный, и ввинчивал в стену какую-то новомодную спутниковую тарелку.
Степан Сидорович побледнел. Он вдруг забыл, что его сын Коля начал работать с шестнадцати лет. Пока Степан Сидорович покупал Лизе духи и мучительно придумывал поводы для прогулов от домашних посиделок, Коля таскал компьютеры, программировал, настраивал сети. К 25 годам этот молчаливый парень получал столько, что Степану Сидоровичу и не снилось.
Они вложили деньги в дачу и квартиру вместе — Зинаида Прокофьевна и Коля. Бывшая жена не плакала. Она реанимировала дачу, установила систему автополива, купила шезлонг.
Степан Сидорович стоял за забором, судорожно сжимая в кармане дешевый компас (купленный по случаю на рынке), и чувствовал, как в нем закипает праведная злоба. Где справедливость? Он ушел, он разбил семью, он отдал половину имущества. Он должен был быть счастлив, а она несчастна!
— Зинаида, — прошептал он сквозь зубы, — ты… ты… ты должна была… плакать!
Но Зинаида Прокофьевна не плакала. Она спокойно макнула печенье в чай и сказала Коленьке младшему, своему внуку:
— Смотри, какая птичка, не то воробей, не то синица. Наверное, тоже переживает, что зимой холодно.
Степан Сидорович отпрянул от забора. Он кинулся бежать к электричке, но в его старой, разбитой подагрой ноге что-то хрустнуло. Он упал в кусты крапивы, выругался так, что услышали даже на том берегу пруда.
Вернувшись в свою однокомнатную нору, чумазый и в пупырышках от крапивы, он застал Лизу в слезах. Она разбила его любимую кружку «С днем рыбака!».
— Степа, — рыдала Лиза, — я такая неуклюжая!
Но Степан Сидорович не слышал. Он смотрел на грязный подоконник, на узкую кухню, где нельзя было развернуться, и думал о Зинаиде. Он вспомнил, как она спокойно делила табуретки, как не цеплялась за сервиз. Она знала, что строит свой мир не на табуретках, а на чем-то прочном: на деньгах Коли, на своем уме. Она не плакала.
— Ах, Зинаида! — простонал Степан Сидорович.
Лиза испуганно подняла на него мокрые глаза:
— Степа, ты что? Это я Лиза!
— Молчи, женщина, — вскричал Степан Сидорович. — Ты не понимаешь! Она там… в двухкомнатной! Я ей дал свободу, а она… она построила террасу.
Вот так и жили три человека. Двое в «хрущевке», попивая валокордин, и двое — в каменных палатах, поливая газон.
И только старый кухонный стол, который Степан Сидорович честно распилил пополам (одна половина так и стояла в прихожей у Зинаиды, та его сохранила и использовала в прихожей, как подставку под сумочку), молчаливо подтверждал знаменитую истину, выведенную еще Львом Толстым, но переосмысленную Степаном Сидоровичем: все счастливые семьи счастливы одинаково, потому что у них есть двухкомнатные квартиры, а все несчастливые — несчастливы по-своему, потому что у них в однокомнатной на кухне тесно и некуда деть табуретку с одной ножкой.