Полгода прошло, как сестру увезли в Заозерье, в «Тихую обитель», и полгода Нина училась думать о ней так, будто Валюша уехала на курорт и вот-вот скоро приедет с сувенирами для всей семьи.
Погруженная в свои мысли и разглядывая серые от карандаша пальцы, Нина будто пребывала в оцепенении и трезвонящий телефон она взяла не сразу.
– Ма, ну ты трубку-то бери. – Оксана говорила на ходу, между делом, и слышно было, как булькает у нее что-то на плите. – Я чего звоню. Ты в среду к тете Вале не собирайся, там опять карантин объявили. Кишечное что-то, весь этаж закрыли. Я звонила, мне сказали, ей лучше, спит много, а свидания только тревожат.
– Опять карантин?.. Ей же там и поговорить не с кем. Она одна…
– Ну почему одна? С нею на этаже Аркадий Александрович поселился. Помнишь его? У него сын еще Валерка, рыжий, помогал нам теть Валины вещи грузить, когда мы ее в «Обитель» провожали.
Нина помнила Аркадия Саныча. Он сам так просил его называть. И Валерку хорошо помнила.
Оба они веселые, общительные. Жили напротив Валиной квартиры. Дед был добрый, всегда приветливый, но сдавать начал, на ноги жаловаться. А сын его только из армии вернулся. Молодой, поступил в институт и не имел возможности все время быть рядом с отцом.
– Мне Валерка, сын его, звонил, расспрашивал про «Обитель», так я ему и дала контакты. Он потом отзванивался, что отец доволен новой обстановкой, накормлен, напоен, да еще и соседка прежняя, знакомая — наша теть Валя.
– Оксана, ну то ж сосед, а мы — родня и не видимся, не общаемся. Совсем она там без нас…
– Ма, ну не начинай. Там за ней смотрят хорошо. Там верующие люди, чистота. Мы с тобой такой круглосуточный уход ей бы не обеспечили. Ты вспомни, как она у тебя падала.
Нина помнила.
Валя падала между ванной и стеной, боком, и Нина не могла ее поднять одна, и они лежали вдвоем на кафеле, старшая и младшая, и Валя своей не слушающейся половиной рта пыталась сказать, чтоб Нина не надрывалась, а выходило мычание, и обе плакали от бессилия.
– Я поняла, доченька. Не поеду.
Она положила трубку и еще посидела. Карандаш крутился в пальцах. Два месяца уже этот карантин, с самого сентября, то одна причина, то другая. Два месяца она слышала о сестре только в пересказе, «спит», «лучше», «не тревожьте». Живой голос Вали хоть и плохой, смазанный, но слышали. А теперь и его не стало, остался пересказ.
Нина отодвинула чужую тетрадку. Впервые за вечер цифры не помогли отвлечься. Она нашарила в сумке пластинку, выдавила таблетку от давления и положила под язык.
* * *
Платок она увидела на рынке, во вторник, у мясных рядов.
Женщина стояла к ней спиной, немолодая, в дешевом пуховике, и на плечах у нее лежал платок. Серый пуховый платок, козий, с тем краем, где петля когда-то была неверно провязана и ее подхватили криво, углом, так что понизу шла заметная всякому вязальщику ступенька.
Нина знала эту ступеньку наизусть. Она сама стояла над Валей, когда та вязала, сама говорила, распусти да перевяжи, а Валя отмахивалась, сойдет, кто там разглядывать будет.
Никто и не разглядывал.
Тридцать лет платок пролежал в Валином комоде, а летом уехал с ней в Заозерье, вместе с байковым халатом и подушкой, к которой сестра привыкла.
Нина осмелилась и подошла к незнакомке.
– Простите. – Нина тронула женщину за рукав. – Простите, а этот платок у вас откуда?
Та обернулась, сначала взглянула на Нину настороженно, а потом грубо ответила:
– А тебе что? Подарили. Платок и платок.
– Кто подарил? — не унималась Нина.
– Да с работы. С «Обители», я там убираюсь через день. Матушка Алла раздала, что от старых остается. Не пропадать же добру. – Женщина запахнулась плотнее, будто Нина хотела платок отнять. – Ты чего вцепилась-то?
Нина отпустила рукав.
Что от старых остается. Валя не старая. И Валя жива, ей лучше, она просто спит много. А платок ее уже отдали чужому человеку, будто хозяину прежнему больше он не понадобится.
Нина дошла до дома, не помня дороги. На кухне села, взяла чистый лист и вывела наверху ровным своим почерком: «Валентина».
И под этой «шапкой» стала писать то, что знала, чтобы собрать мысли воедино. Ей всегда помогал этот способ, когда мысли путались.
Пенсию сестры «Обитель» получает по доверенности, оформленной летом.
Квартиру Валину сдают, тоже по доверенности, деньги идут туда же.
За полгода Нина сестру видела четыре раза, последний раз в сентябре, издали, в окно, ей махнули и увели. Голоса живого не слышала два месяца. Платок ее отдали чужому человеку.
По всем бумагам Валя была жива. Получала пенсию, занимала квадратные метры, числилась в списках «Обители» как получающая уход. Да только живой ее родные не видели и на встречи не пускали.
***
К дочери Оксане она и пошла с этим листком, чтобы ничего не забыть.
Зря пошла, поняла это уже в прихожей, по тому, как дочь, не сняв фартук, слушала вполуха и одновременно вытирала внуку нос.
Нина положила листок на кухонном столе, повела пальцем по строчкам, и проговарила все дочери деловитым голосом, но негромко, как привыкла.
– Пенсию получают. Квартиру сдают. А ее несколько месяцев никто не видел, Оксана. Ни ты, ни я. Ты считаешь это нормально???
– Мама. – Оксана села наконец, отобрала у нее листок, глянула и положила обратно чистой стороной вверх. – Мама, ты сама себя послушай. Ты им платишь за уход, они за уход и берут, по доверенности, как договаривались, ты же сама подписывала договор. Что тут не так?
– И платок ее отдали чужому человеку, даже не нам, — У Нины перед глазами стояла та женщина.
– Господи, платок. Да мало ли платков. – Оксана потерла лицо ладонями, устало, и в этом жесте Нине почудилась она сама, вот так же она когда-то терла лицо, когда Валя лезла с советами. – Ма, я тебя очень прошу. Я понимаю, тебе тяжело, ты себя винишь, что мы ее отдали. Я тоже виню. Но ты из-за этой вины о себе уже перестала думать. Сходи ты к неврологу. Тебе покой нужен, а не расследования.
Внук потянул за фартук, Оксана отвернулась к нему, и разговор кончился, не начавшись.
Нина сложила листок вчетверо и убрала в сумку.
Всю жизнь ее так было. Младшая же. Что она понимает, тихая, сидит за цифрами своими. А вот Валя понимала, Валя была старшая, за ней шли, а Нину слушали вполуха, вытирая кому-нибудь нос.
Валя попрощалась наскоро с дочкой и внуком и ушла. А на лестничной площадке между этажами вдруг не выдержала, выругалась и проговорила вслух, пустой стене, то, чего не стала говорить дочери.
– А я пойду и проверю.
* * *
Участковый Семен Кузьмич принял ее хорошо, вежливо, чаю предложил.
Слушал внимательно, кивал, а когда она выложила свой листок, повертел его и вернул с лицом человека, которому и жаль, и некогда одновременно.
– Нина Петровна, я вас понял. Но и вы поймите и меня. – Он загибал пальцы, крупные, но с аккуратно подстриженными ногтями. – Учреждение с лицензией. Договор есть, подписанный вами и дочерью вашей. Доверенность нотариальная. Карантин у них оформлен, так как из района предписание. Заявление ваше принять просите. А о чем? Что сестру не пускают навестить в инфекционный период? Так это по закону не пускают. Ни пропажи, ни жалобы, живой человек, документы в порядке. Так о чем заявление?
– Так в том и дело, что документы в порядке, а человека нет. — Не отступалась Нина.
– Нина Петровна. – Он вздохнул, поглядел на нее по-доброму и Нине показалась, что и тут все совсем безнадежно. – Вы Аллу Юрьевну-то знаете? Ее весь район знает. Она приюту помогает, храму крышу перекрыла. К ней с проверкой сунься, потом сам виноватый будешь. Как ограничения снимут, съездите вы к ней по-хорошему, попроситесь, она вас пустит. И успокоитесь.
Нина встала, поблагодарила за чай.
По-хорошему. Она и поедет по-хорошему. Но ждать конца карантина точно не станет.
* * *
Петр отвез ее в Заозерье в четверг, на своей старой машине, что кашляла на подъемах и сильно грелась.
Дорога была из тех, про какие говорят: тут не проедешь, а машина Петра вот несмотря ни на что, едет. Двадцать километров разбитой грунтовки под мокрым снегом, колеи, залитые бурой водой, лес по сторонам стоял черный и голый.
Петр вел молча, он вообще был из молчаливых, за это Нина его и держала при себе, соседа с четвертого подъезда, который то полку прибьет, то свозит куда, и не спросит лишнего, и в душу не полезет.
– На горке высади, – попросила она, когда показались ворота. – Дальше я сама.
– Тут связь только на горке и ловит, – заметил Петр, тормозя. – В низине будет глухо. Ты имей ввиду. Если что — лезь на горку.
***
«Тихая обитель» стояла в низине у пруда, в бывшем детском санатории.
Главный корпус покрасили в теплый желтый цвет, обновили крылечко, занавесочки новые повесили на всех окнах. У входа появилась доска с золочеными буквами и с иконкой под козырьком. А в стороне, за облетевшими березами, темнел флигель — старый, длинный, с решетками на окнах, и к нему через двор вела тропка, натоптанная, свежая, не по-карантинному живая.
За флигелем открывался Долгий пруд , серый, уже прихваченный по краям первым тонким ледком, а посередине еще черный. У края воды торчал остов старого причала.
Алла Юрьевна вышла на крыльцо сама, будто ждала.
Была она в теплой кофте, круглая, мягкая, с ясным лицом, и руки держала сложенными на животе, как держат в церкви.
– Ниночка, голубушка. – Она пошла навстречу, будто к родной. – Приехали. А у нас беда у нас, кишечное ходит. Вы не заходите в корпус-то, поберегитесь, я вам тут все расскажу.
– Как Валя?
– Спит наша Валечка, спит да поправляется. Кушает плохо, вот беда, но мы с ложечки, с ложечки. – Алла Юрьевна вздохнула сладко, поглядела на Нину влажными добрыми глазами. – Вы не тревожьтесь. Тут ей спокойно. Дома-то кто за ней ходил бы? Вы одна, здоровье не то, а тут мы все при ней.
Нина слушала и кивала, а глаза, привыкшие искать ошибки, осматривались кругом.
По двору к флигелю женщина несла контейнеры с едой, две штуки. На веревке под навесом сушился байковый халат, Валин, в мелкий цветочек, Нина его узнала бы из тысячи. А из трубы флигеля шел дым. Топили там.
– А дед Аркадий все у вас обитает? – Нина обронила это легко, между прочим, будто вспомнила. – К нему сын-то приезжает?
Что-то мелькнуло у Аллы Юрьевны в лице и тут же ушло под мягкость.
– Уехал наш Аркадий Саныч, к родне уехал, по осени еще.
– А пенсия как? Переоформили уже? — Спросила Нина, прищурившись. Она знала, что документы по выплатному делу должны быть переделаны в этом случае.
– А пенсию его мы храним пока, сами знаете, волокита бумажная надолго растягивается с переоформлением. Вот год календарный кончится, пересчитаем расходы и все отдадим родне до копеечки. Мы живем честно, голубушка, у нас все честно.
Из дверей корпуса на крыльцо вышел парень, молодой, крупный, в резиновых сапогах, поглядел на Нину безо всякого выражения и стал закуривать.
Виталий — догадалась Нина, сын Аллы Юрьевны.
Он не сказал ни слова, но Алла Юрьевна как-то сразу засуетилась, стала собирать Нину в обратную дорогу, надавала гостинцев, яблок и баночку меда, и все теснила ласково к воротам.
– Как разрешать навещать, я вам самой первой позвоню, первой, Ниночка. Валечку и повидаете.
* * *
Раису (ту женщину с платком) Нина встретила случайно в тот же вечер в Ольховце, когда шла по улице домой.
Раиса жила рядом с остановкой, в бараке, и была охоча до горячительного. Вот и сейчас она сидела на лавочке остановки и была помятая, с трясущимися руками.
Решила не упускать возможность и расспросить про сестру. При первом же упоминании ее, глаза у Раисы стали вдруг трезвые и злые.
– В кафе поговорим. – Раиса зыркнула по сторонам. – Тут не буду. И не сегодня, а завтра. Сегодня я не в себе.
На следующий день Нина прибыла на встречу. Раиса взяла чаю, обхватила стакан обеими руками, чтоб не тряслись, и говорила тихо, глядя в стол.
– Карантин у них круглый год. Как понадобится, так и карантин. Это чтоб родня не совалась, кто совестливый. Есть корпус, там те, кто более-менее сам себя обслуживать может. А есть флигель. Во флигель свезли тех, с кем мороки стало много…
Она отпила, и край стакана стукнул о зубы.
– Деда Аркадия жалко, он быстро во флигель попал — ноги совсем отказали. Знаменитость «Обители», потому что он был хозяйственный, все чинил. А как ослаб, так и типа «уехал к родне». Осенью. Виталик его на буханке к пруду ночью увез, а вернулся один. Я как увидела и с той поры нормально не сплю. Меня и выгнали, потому что много про ту поездку к пруду спрашивала.
Нина сидела прямо, руки на коленях, и внутри у нее все считалось, считалось, и сходилось в страшный, ровный столбик.
– А Валя? Как сестра моя?
– Твоя уже тоже во флигеле. – Раиса совестливо подняла на Нину глаза. – Твоя сдала уже, милая. Не встает почти, кормить надо. С такой возни много, сама понимаешь – Она наклонилась через стол, обдала перегаром – Слушай меня. Ты ездить туда лучше перестань. Ты своими вопросами только хуже сестре делаешь.
Они, покуда тихо, не торопятся, зима же, пруд не встал толком. А ты приехала, суеты навела. Они и заторопятся концы прятать. Ты как сказала, что наведывалась в «Обитель», я так сразу и поняла — увезут твою сестру в скором времени. Чтоб спросить не с кого было. А карантин продолжится…И пока ты узнаешь, что ее нет, сколько еще времени пройдет, неизвестно.
Нина смотрела на Раису и понимала, что сама, своими руками, своими вопросами подтолкнула сестру к пруду.
Понятно одно: дальше ни дня ждать нельзя.
– Флигель-то запирают, небось? — Нина смотрела на Раису пытливо.
Раиса долго молчала. Потом полезла за пазуху, отцепила от старой связки один ключ, длинный, с бороздкой, и положила на липкий стол между стаканами.
– Вижу, упертая ты. На, держи. Это на заднюю дверь, с торца. Я не сдавала, когда прогнали, сказала потеряла. Думала, вдруг пригодится, сама не знаю зачем. – Она подвинула ключ Нине. – Только ночью иди, милая. И не одна. Ночью там во флигеле никого нет, и телефона нет, ничего нет, они спать в корпус уходят. Кормят в семь и запирают. А до семи даже не суйся, санитарка там.
Раиса помолчала, поводила пальцем по мокрому кругу от стакана.
– И вот еще запомни. В конце коридора небольшая дверь, за ней погреб, ледник старый, при санатории в нем молоко держали. Из ледника лаз наружу выведен, к пруду. Заколочен давно, да доски гнилые, я их знаю. Мало ли, пригодится. – Она подняла на Нину тяжелые глаза. – А у причала по льду не ходи. Никогда. Там приток снизу бьет, промоина круглый год. Лед сверху нарастет, а под ним пусто и течение. Деда может, туда и свели.
* * *
Дома Нина собралась быстро и тихо.
Сложила в папку договор, выписку о пенсии, свои листки с описанием всего, что видела в прошлой поездке у «Обители», что узнала от Раисы. И сверху написала записку, крупно, Оксане.
«Дочка. Если к утру не позвоню, иди с этой папкой к Семену Кузьмичу, участковому, скажи, я в „Обители“, во флигеле».
Папку она завезла Оксане, но ее не оказалось дома, встретил Нину внук Мишка. Нина отдала ему папку, сказала, чтоб маме обязательно показал ее. Звонить Оксане она не стала, переживала, что проговорится про свой план и дочка остановит ее, а время не ждет.
***
Ехали в обитель так же молча. Петра она попросила ждать на горке у ворот.
– До полуночи не выйду — значит, беда со мной. Езжай за участковым, к дочери моей тоже и вези всех сюда– велела она, вылезая из машины в темноту.
– Нин, – Петр придержал ее неловко за руку. – Может, я с тобой?
– Ну как же мы с тобой пойдем? У тебя ж крейсерская скорость улитки из-за хромоты — попыталась пошутить Нина, стараясь не обидеть Петра.
Она пошла вниз, к низине, где под черными березами темнел флигель. Снег примерз, скрипел. В корпусе горели два окна, теплых, желтых, там ужинали люди. Флигель стоял темный, слепой, только из трубы все так же тек дым.
Задняя дверь с торца поддалась не сразу, ключ шел туго, с хрустом, и Нина замерла, послушала темноту.
Тихо. Она вошла, нашарила рукой стену и двинулась на ощупь по коридору, мимо запертых дверей, и от каждой несло затхлым запахом.
За третьей дверью кто-то дышал.
Нина повернула щеколду, приоткрыла. В комнатке едва теплилась лампочка под потолком, у стены стояла койка, и на койке, под казенным одеялом, лежала маленькая, ссохшаяся старуха с седыми космами, и Нина не сразу узнала в ней сестру.
– Валя, – позвала она шепотом. – Валечка.
Старуха повернула голову. Половина лица не слушалась, но другая половина медленно, из глубины, узнавала сестру.
– Ни... на, – выговорила Валя перекошенными губами, и по щеке ее пошла слеза. – Ни-на при-шла.
Нина упала на колени у койки, обхватила сестру, легкую, как охапку валежника, прижалась лицом к ее седой голове и наконец задышала. Успела. Господи, успела, вот она, живая, дышит.
И вдруг за спиной у Нины щелкнул замок.
Нина обернулась. Дверь оказалась заперта снаружи, а из-за нее донесся мягкий, певучий, добрый голос.
продолжение в Премиум, так как в свободном доступе по правилам Дзена такое публиковать нельзя