Семейная ссора набирала обороты. Георгий Петрович и Анна Сергеевна были супругами с уже солидным стажем — почти сорок лет, родителями взрослой дочери, которой давно перевалило за тридцать, дедом и бабушкой крошечной внучки, появившейся на свет всего несколько месяцев назад. Им ли не знать, что ссориться тоже надо умеючи? Если хочешь сохранить семью или хотя бы хорошие отношения с близкими людьми, нельзя допускать так называемых последних слов — таких, после которых примирение становится невозможным.
Да, все они знали это. Знали и дорожили своей семьёй, своим браком, который выдержал и безденежье, и смерть близких, и бессонные ночи над детской кроваткой. Но в тот вечер всё зашло слишком далеко. Повод был серьёзный — настолько, что любая другая семья, менее спаянная общей болью и общей надеждой, разлетелась бы в щепки ещё год назад. А может, и не в поводе вовсе дело. Может, просто накопилось. Перегорело. Лопнуло там, где уже давно шла трещина, которую они оба предпочитали не замечать.
И роковые слова всё же были сказаны.
Георгий Петрович и сам не смог бы объяснить, как это вырвалось. Словно кто-то другой, чужой, холодный, безжалостный, заговорил его голосом. Он смотрел на жену — на женщину, с которой делил хлеб и постель, радость и отчаяние, рождение дочери и смерть матери, — и не узнавал её.
— Только попробуй, — произнёс он таким тоном, от которого Анне Сергеевне стало плохо. — Её ноги здесь не будет. Но и тебя не впущу. Будешь свой век с ней доживать.
В комнате повисла тишина. Где-то внизу сосед включил телевизор, и приглушённые голоса доносились сквозь тонкий потолок, напоминая, что где-то там, за стенами этой квартиры, течёт другая жизнь — нормальная, спокойная, не разорванная пополам.
Анна Сергеевна выпрямилась так резко, что хрустнул позвоночник. Слёзы, которые ещё секунду назад готовы были хлынуть водопадом, вдруг высохли, испарились, словно их и не было. Глаза стали пустыми и жёсткими — такими Георгий не видел их никогда, даже в самые тяжёлые годы, когда они ютились в коммуналке, когда не хватало денег на самое необходимое.
— Как ты можешь? — выдохнула она. Голос дрожал, но не от страха — от неверия, от боли, от того, что тридцать девять лет совместной жизни в одно мгновение превратились в ноль. — Она же наша единственная дочь. Даша. Наша девочка.
— Могу. — Георгий махнул ладонью, будто ставил жирную, бесповоротную точку. — А тебя я сто раз предупреждал. Хватит ей потакать. Но ты же, как всегда, меня не слышишь. Решай. Либо я, либо она.
Дашенька. Их долгожданная, выстраданная, единственная. Девочка, ради которой они в молодости отказывали себе во всём. Георгий тогда работал на двух работах, Анна тайком от соседей подрабатывала шитьём по ночам — лишь бы у ребёнка было всё самое лучшее. Они налюбоваться не могли на своё чудо. Казалось, что девочка превосходит всех детей и красотой, и развитием, и умом. Каждый её новый зуб, каждый шажок, каждое сказанное слово становилось событием, достойным записи в семейную хронику.
Жили они тогда отдельно от родителей, в маленькой комнате, которую Анне когда-то выделили в коммуналке. Восемь семей на одной лестничной клетке, общая кухня с вечно сломанной плитой, сосед дядя Коля, который по ночам пел блатные песни. Но им было не до неудобств — они были молоды, влюблены и безумно счастливы своей девочкой.
Мать Георгия, приезжая понянчиться с внучкой, часто качала головой, глядя на ворох разнообразных игрушек, заполнивших всю комнату.
— Ох, разбалуете вы девчонку, — говорила она, перебирая погремушки и плюшевых зайцев. — Совсем ни к чему столько игрушек ей. Она же интерес потеряет. А вещей столько зачем покупаете? Деньги что ли лишние? Она их поносит-то раза два, а потом куда? На помойку.
Анна обижалась на такие слова, хотя отношения со свекровью у неё всегда были хорошие. Она считала свекровь мудрой женщиной, но в этом вопросе они никак не могли найти общий язык.
— Не понимаю, почему твоя мама считает, что мы её балуем, — говорила она мужу, когда свекровь уезжала. — У ребёнка должно быть много игрушек. А как же иначе? И вещей тоже. Таким образом мы у девочки развиваем вкус, умение и желание хорошо одеваться.
— Она своё мнение высказывает, — устало отвечал Георгий, которому надоели эти бесконечные споры. — Раньше детей воспитывали как-то по-другому. Не обращай внимания. Не так часто она к нам приезжает.
И Анна успокаивалась. До следующего приезда.
Впервые Георгий заметил это, когда они всей семьёй отправились в гости к знакомым. Даше было четыре года. Сначала все умилялись красивой девочке, целовали её в щёчку, говорили, какая она выросла большая, какой у неё красивый бантик, какое чудесное платьице. Даша сияла — она привыкла быть в центре внимания, и это внимание было ей слаще мёда.
В гостях были ещё двое мальчишек, сыновья хозяйки, и девочка помладше, дочка кого-то из приглашённых. Но Даше было совершенно неинтересно с ними. Её гораздо больше привлекала чужая квартира — большая, просторная, со множеством интересных вещичек, которых она никогда раньше не видела. И она решила их потрогать. Взять в руки. Примерить на себя.
Всё началось с пустяка — с фарфоровой статуэтки, которую Даша сняла с полки и принялась вертеть в руках.
— Детка, это трогать нельзя, — вежливо, но твёрдо сказала хозяйка. — Это можно разбить. Поставь на место, пожалуйста.
Даша послушалась — тогда ещё послушалась. Но через пять минут она уже рылась в маминой сумке, через десять — открывала ящики комода. Хозяйка то и дело отвлекалась от разговора с гостями и вежливо, но уже с нарастающим раздражением объясняла девочке:
— Детка, чужие вещи брать нельзя.
— Почему нельзя? — Даша поднимала на неё ясные, нисколько не смущённые глаза. — Я потом на место положу. Просто я хочу посмотреть, как мне пойдут эти бусы.
— Они тебе не пойдут. Это для взрослых.
— Разве ты мамины вещи хватаешь дома?
— Я их не хватаю, а беру. И мама мне всё разрешает брать. — В голосе девочки зазвучали обиженные нотки. — А вам что, жалко?
Самым страшным было то, что мамины замечания не действовали на Дашу. Анна то и дело одёргивала дочь, но та даже не поворачивала головы. Строгий взгляд отца заставлял её надуть губы, обиженно отвернуться — но не слушаться. Не понимать. Не принимать.
Кульминацией стала старинная пудреница, которую Даша обнаружила в спальне. Хозяйка, заглянувшая туда через полчаса, застала девочку сидящей на кровати с открытой пудреницей. Пальцы Даши крепко сжимали хрупкую вещицу, и, когда женщина попыталась забрать её, девочка не отдавала.
— Вы что же, ребёнка совсем не воспитываете? — воскликнула хозяйка, с трудом разжимая детские пальчики.
— Почему не воспитываем? — обиделась Анна, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Она же ещё маленькая.
— Не такая уж и маленькая. В четыре года вполне можно понимать, когда тебе говорят, чего нельзя делать, а что можно.
— Но она же не собачка, чтобы мы её так дрессировали, — Анна уже не контролировала свой голос — он стал резким, защищающимся. — Она просто посмотрит и положит на место. Она девочка. Её привлекает всё красивое.
Хозяйка ничего не ответила. Только вздохнула и вышла из спальни.
Из гостей пришлось уйти раньше времени. По дороге домой Георгий молчал полдороги, сжимая руль так, что костяшки побелели. Анна сидела рядом, смотрела в окно и делала вид, что ничего не случилось. Даша на заднем сиденье наигрывала какую-то песенку — она уже забыла о скандале, потому что никогда не придавала значения чужим претензиям.
— Всё-таки мне, честно говоря, было стыдно сегодня, — выдохнул наконец Георгий. — Вести себя совершенно не умеет. Хозяйка её сколько раз просила не брать, положить на место, а она... — он не закончил фразу. — Если так будет продолжаться, мы ни к кому скоро не сможем пойти в гости.
— Она маленькая, — отрезала Анна. — Перерастёт.
Георгий хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Он уже тогда знал — не перерастёт. Но говорить об этом вслух было слишком больно.
Вскоре они уже не могли пойти с дочкой не то что в гости к чужим людям. Даша даже в квартире бабушки — матери Георгия — вела себя совершенно недопустимо. Гораздо хуже, чем среди чужих. Она понимала: бабушка не чужая, а значит, особо стесняться нечего. Можно взять всё, что понравится, залезть в любой шкаф, открыть любую коробку.
После каждого визита бабушка вздыхала и целый день наводила порядок.
— Не приводите её ко мне больше, — сказала она однажды. Голос её дрожал, но не от гнева — от усталости. — Я очень люблю Дашеньку. Но то, что она настолько не воспитана, меня просто пугает. После ваших посещений мне целый день на уборку надо потратить. Ничего не найдёшь.
Анна тогда только отмахнулась про себя: «Вечно она всё преувеличивает». Но внутри засел червячок сомнения. Свекровь была женщиной мудрой, она вырастила троих детей, она знала, о чём говорит. Но признать это означало признать, что она, Анна, делает что-то не так.
Да и с Дашей становилось всё труднее. С ней невозможно было сходить в детскую поликлинику — пока сидишь в очереди, столько замечаний наслушаешься от других матерей. Ребёнок не мог посидеть спокойно пять минут. Она вскакивала, бегала по коридору, заглядывала в кабинеты, трогала таблички, дёргала ручки дверей.
А одна совместная поездка на поезде, когда Даше было уже семь, вообще превратилась в сущий ад. Девочка капризничала, кричала, требовала то одного, то другого, устраивала истерики на ровном месте. Анна потом не могла вспомнить взгляды попутчиков без содрогания — в них было столько осуждения, столько брезгливости, что хотелось провалиться сквозь пол вагона. Георгий сидел, уставившись в окно, и молчал. Он всегда молчал в таких ситуациях. А Анна оправдывалась: «Она устала», «Ей душно», «Она просто перевозбудилась».
Она не знала, что это только начало.
Первый класс Даша встретила с энтузиазмом — но только потому, что ей купили новый ранец и красивую форму. К учёбе она особого интереса не проявляла, хотя была способной девочкой — схватывала всё на лету, если, конечно, хотела. Но хотела она редко.
Уже в начальной школе стало ясно: не то что отличницы, но даже крепкой хорошистки из неё не выйдет. Учителя жаловались на поведение, на грубость, на нежелание выполнять задания. Разговаривать с Дашей было бесполезно — в ответ она или плакала, обвиняя всех в несправедливости, или безобразно грубила, причём не только родителям, но и учителям.
— К ней несправедливы, — оправдывала дочь Анна. — Её мало хвалят. Она тонкая, ранимая натура.
— Она эгоистка, — тихо отвечал Георгий. — И мы сами в этом виноваты.
Когда Даша перешла в шестой класс, умерла бабушка — мать Георгия. Смерть стала тяжёлым ударом для него и для Анны — они любили эту мудрую, терпеливую женщину. Но Даша... Даже не расстроилась.
Она узнала новость, когда пришла из школы. Анна сидела на кухне с красными глазами и сказала: «Дашенька, бабушка умерла».
— Надо же, бедняга, — пробормотала девочка равнодушно и ушла в свою комнату включать телевизор.
На похороны она не поехала. «Это тяжёлое зрелище не для ребёнка», — сказала Анна, но Георгий видел в её глазах ту же боль, что терзала его самого. Боль от осознания, что их дочь — чужой человек. Что в ней нет ни капли сочувствия, ни капли любви к той, кто нянчил её в детстве, кто вязал ей тёплые кофты, кто откладывал с пенсии на её подарки.
Позже, когда они остались одни, Георгий сказал жене:
— Удивительная чёрствость. Всё же родная бабушка, а она так равнодушно к этому отнеслась. Хотелось бы видеть сочувствие, но что-то мне подсказывает — она и нас в случае чего будет хоронить таким же равнодушным видом.
— Не говори так, — прошептала Анна. — Она просто не поняла ещё. Она ребёнок.
— Ей двенадцать лет. Я в двенадцать уже понимал, что такое смерть.
Но Анна не хотела слушать. Она продолжала надеяться.
Когда выяснилось, что квартира бабушки переходит к ним по завещанию, и они скоро переезжают, а Даше, значит, придётся идти в другую школу, девочка не могла сдержать ликования.
— Ура! — закричала она, подпрыгивая на диване. — Наконец-то у нас будет отдельная квартира! Наконец-то мы отсюда переедем из этого противного района. Там, где бабка жила, мне гораздо больше нравится. И школа там наверняка будет лучше. Вот повезло-то нам! Правда, мама?
Анна смотрела на дочь и не верила своим ушам.
— В чём же повезло? — спросила она тихо. — Ведь это бабушкина квартира. Она нам досталась из-за того, что бабушка умерла. Неужели у тебя и это вызывает радость?
— Нет, конечно, — Даша пожала плечами с искренним непониманием. — Я радуюсь, что у нас теперь квартира своя будет. А тебе это разве не нравится? К тому же бабушка умерла. Да, два месяца прошло уже. Что же нам теперь всю жизнь плакать?
Анна не нашлась, что ответить. Она только вздохнула и подумала с отчаянной, почти болезненной надеждой: «На новом месте, я уверена, всё будет иначе». А Георгий молчал. Он уже перестал надеяться.
Квартира от бабушки досталась двухкомнатная, но со смежными комнатами. Дальнюю, маленькую, заняли родители. А Даша отгородила себе уголок в проходной с помощью старой ширмы и стеллажа. Оставалась ещё комната Анны Сергеевны — поначалу хотели её сдавать, но соседи воспротивились. Потом думали продать и обменять эту квартиру на другую, хотя бы с раздельными комнатами. Узнали цены, поняли, что ничего из этой затеи не получится. Так и жили — в тесноте, да не в обиде, если, конечно, не считать, что обида стала воздухом, которым дышали все трое.
Первый учебный день в новой школе Даша готовилась как на конкурс красоты. Анна сводила её в парикмахерскую, где девочке сделали модную стрижку и укладку. Купили новый ранец, самые лучшие канцелярские принадлежности, несколько модных блузок.
— Вот увидишь, ты произведёшь там фурор, — говорила Анна, любовно оглядывая дочь. — Ты моментально станешь душой общества.
Даша крутилась перед зеркалом, поправляла волосы, улыбалась своему отражению. В этой улыбке было столько самоуверенности, столько уверенности в своей неотразимости, что Георгий, наблюдавший со стороны, только покачал головой.
Она вернулась злая. Молча бросила ранец в угол, молча прошла к себе, плюхнулась на кровать.
— Ну как? — осторожно спросила Анна. — Как прошёл день? Как новые учителя и товарищи?
— Нормально, — буркнула Даша, не поворачиваясь.
— Что, неужели и там гопники? — насмешливо поинтересовался Георгий.
— Нет, — Даша резко повернулась к нему, и в её глазах горело что-то опасное, дикое. — Там гопницей буду я.
И снова ушла в свой угол.
С годами, вопреки всем надеждам Анны, дела в их семье не налаживались. Даша училась из рук вон плохо, в старших классах стала пропускать уроки. Учителя уже махнули на неё рукой — лишь бы не мешала, лишь бы сдала хоть что-то на экзаменах. И представить, что будет с ней дальше, было страшно.
Мать порой пыталась достучаться:
— Дашенька, всё же надо как-то подтянуться с учёбой, ведь скоро школу окончишь. Куда ты дальше пойдёшь?
— А куда ты хочешь, чтобы я пошла? — девочка даже не поворачивалась, листая глянцевый журнал. — В институт? В ремесленное училище? Вы с отцом техникум закончили. И что, всю жизнь вкалываете, а толку? Я, например, не вижу результата. У нас даже квартиры нормальной нет. Спасибо бабушке, хотя бы есть где жить. Смежные комнаты — это просто ужас. Люди сейчас так не живут, а мы живём. И ты хочешь, чтобы я куда-то поступила после этой проклятой школы? Ещё где-нибудь три года мучиться? Спасибо, мама. После школы я даже на курсы не пойду.
— А куда же ты пойдёшь, Даша? Ведь нельзя же не работать.
— Ну, работать я куда-нибудь пойду, но ненадолго, — Даша наконец отложила журнал и посмотрела на мать с высоты своего семнадцатилетнего величия. — Сейчас такая схема не работает, как во времена твоей молодости. Сейчас для красивой девушки открыты все пути. Я постараюсь как можно скорее встретить богатого человека, выйти за него замуж, и тогда жизнь моя будет обеспечена навсегда. И в ваш двухкомнатный рай я разве что в гости буду приезжать. Да и то не обещаю.
Анна вздохнула. Она уже понимала — упустили. И виновата в этом по большей части она сама. Но что-то менять было поздно. Дочка уже составила свою жизненную программу и отступать от своего пути не собиралась.
— Дай Бог, чтобы у тебя всё получилось, милая, — только и сказала мать.
— А что может пойти не так? — Даша вспыхнула, как спичка. — Я, по-твоему, не достойна счастливой и богатой жизни?
— Ты достойна самого лучшего, — тихо ответила Анна. — Я тебе всегда это говорила. Вот только найти богатого жениха может оказаться куда сложнее, чем тебе кажется.
— Это тебе кажется, потому что я считаю, что мне это сделать будет легче всего. — Даша встала, покрутилась перед матерью, прошлась по комнате походкой манекенщицы. — Сама посмотри, кому же ещё рассчитывать на выгодное замужество?
— Я всегда говорила, что красивее тебя людей нет, но ведь за одну красоту-то не любят, — вздохнула Анна.
— Ну, мать, ты смешная, — раздражённо сказала девушка. — Кто говорит о любви? Мне не любовь его нужна. Пусть содержит, и мне этого вполне хватит. И перестань уже вздыхать или иди делай это на кухне. Оставь меня наконец в покое. Меня от ваших нравоучений уже тошнит. Не хватало мне ещё твоих поучений.
Школу Даша кое-как окончила — с тройками, с натяжками, с учительской жалостью. Но поучиться ей всё же пришлось — на курсах официанток. Это было не то, о чём она мечтала, но будущая профессия, по её мнению, приближала исполнение мечты. Она надеялась по окончании курсов поступить на работу в хороший ресторан — возможно, самый шикарный в городе, такой, куда ходят богатые люди. И именно там подцепить желанного жениха.
— Это что же, ты всю жизнь теперь будешь бегать с подносом? Чего изволите? — с мрачной усмешкой спросил Георгий.
— У тебя устаревшее понятие, папенька, — отрезала Даша, хотя было видно, что она и сама не в восторге.
Курсы она окончила, но в шикарный ресторан не взяли. Во-первых, опыта не было. Во-вторых, там требовали знания иностранных языков, а у Даши с этим было плохо — в школе английский она учила спустя рукава, на тройки, поставленные из жалости.
Она устроила родителям очередную истерику.
— Не могли меня в школу с углублённым изучением языков отдать или хотя бы на какие-нибудь курсы? Сейчас-то что, уже некогда. Да и вообще, маленькие дети гораздо лучше всё усваивают, а вам лень было и денег жалко. Я вполне могла из-за иностранца выйти замуж, а теперь что?
— Какие тебе курсы? — возмутился отец. — Ты и в школе-то по английскому больше тройки никогда не получала. Да и ту ставили из милости.
— А это потому, что я не понимала, для чего нужно изучать эти самые языки. Могли бы мне объяснить сразу.
— Ну вот я тебе и объясняю. Прекращай свои истерики и живи уже сама. Да, воспитали мы тебя из рук вон плохо, но ты уже совершеннолетняя и вполне можешь не нас обвинять, а сама строить свою жизнь.
Даша строила. Вместо ресторана она устроилась в хорошее кафе, куда тоже частенько захаживали солидные мужчины. Вскоре она поняла, что такое место работы даже предпочтительнее. Всё-таки в рестораны мужчины ходят чаще всего уже с женщинами, так что на них рассчитывать не приходилось. А вот кафе — другое дело. Туда заходили мужчины в одиночестве или с бизнес-партнёрами. Просто перекусить, отдохнуть, обсудить дела.
Одним из таких и оказался Аркадий Борисович. Он сразу обратил внимание на красивую молодую официантку. Да, он был почти на тридцать лет старше её, не блистал красотой, был женат уже несколько раз, но было у него достоинство, которое Даша ценила больше всего. Деньги. Большие деньги.
Когда он начал ухаживать, она сначала не обрадовалась. Всё-таки пожилой человек. Захочет ли он серьёзных отношений? У него же наверняка есть жена и дети. Она почти не ошиблась — дети у него были, причём некоторые старше самой Даши. А вот с последней женой он недавно развёлся. Холостым Аркадий быть не привык, а женитьба для него давно перестала быть таинством — относился к этому легко. Надо — женюсь, не надо — разведусь.
Даша колебалась. Выйдешь за такого — а вдруг подвернётся более подходящий вариант? А этот всё-таки староват, что ни говори. Поэтому особых авансов она не давала, вела себя скромно, даже робко. И этим окончательно его очаровала. Он сделал предложение.
Даша попросила время подумать. Беда в том, что ей даже посоветоваться было не с кем. С родителями она разговаривала редко, а на такую тему вообще не хотела ничего говорить — подозревала, что, услышав о возрасте жениха, они начнут охать и отговаривать. Надёжных подруг у неё не было — так и не смогла обзавестись.
Единственным человеком, кому она рассказала о своих сомнениях, была повариха в кафе — женщина средних лет, видавшая виды.
— Ну и о чём ты думаешь? — та всплеснула руками. — Чего ты ещё ждёшь? Тебе не думать надо — хвататься руками и ногами за него. Богатый человек, да не молодой уже. Ты себе всю жизнь обеспечишь этим браком.
— Но всё-таки он старше меня почти на тридцать лет. И что же, всю жизнь жить с таким? — печально спросила Даша, которой этот жених иногда был даже неприятен.
— Так чью жизнь-то, дурочка? Не свою же, а его. Сколько ему осталось жизни той? А богатая молодая вдова уж всяко не пропадёт. Так что тебе не колебаться надо, а соглашаться и жить счастливо. К тому же он человек деловой, работает много, дома сидеть постоянно не будет. Да и по-мужски он, наверное, уже так себе — особо досаждать не будет. А тебе что, работать не надо. Ходи по магазинам, трать его денежки.
Даша послушалась. Согласилась. Сыграли шикарную свадьбу.
Родители не были в восторге. Анна вздыхала: «Как же она будет с ним жить? Он даже старше тебя, Жора. Жалко девочку. А ведь могла себе хорошего парня найти, пусть без таких денег, но хоть жизнь была бы нормальная».
— Она сама этого хотела, — отвечал Георгий. — Она для себя нормальную жизнь так представляет. Главное, чтоб не выгнал её этот муж через неделю.
Как в воду глядел.
Не прошло и года, как Даша вернулась. Аркадий Борисович, как оказалось, был не глуп — в брачных играх опытен, умел подстраховаться на случай развода. Конечно, всё, что он дарил, всё, что она покупала по его карте, осталось при ней. Но больше — ничего. Ни квартир, ни машин. Украшения, если их продавать, — не так много денег. Пара чемоданов тряпья. И деньги на карте, которые он не собирался пополнять.
— Скучно с тобой, Дашенька, — сказал он при расставании, и в его голосе не было ни злобы, ни жалости — только усталость. — У меня до тебя три жены было и любовниц без счёта. Но вот поверь, ни с одной не было так неинтересно.
— Так чем же я тебя развлекать-то должна? Хоть бы объяснил, — хныкала Даша.
— Знаешь, как умные люди говорят: если надо объяснять, то не надо объяснять. Впрочем, откуда ты можешь знать, что говорили умные люди? И понять ты этого всё равно не можешь. Не под то у тебя мозги заточены.
— Да и пожалуйста! — фыркнула Даша, уверенная, что при разводе сумеет откусить изрядный кусок от мужниного состояния.
Не откусила.
Вернувшись к родителям, Даша первым делом оценила свои трофеи. Оказалось, что помимо вещей и денег она набрала почти десять лишних килограммов. Если учесть, что вообще она была худенькой, то эти излишества её не портили — даже наоборот, делали фигуру более аппетитной. Но если не следить, можно быстро расплыться.
Она решила пойти в фитнес-клуб. Самый дорогой, элитный, здраво рассудив, что туда ходят мужчины, следящие за своим весом и неравнодушные к женской красоте. Денег на абонемент ей не было жалко, как и на самый соблазнительный спортивный костюм, подчёркивающий все достоинства.
Расчёт был верным. Очень скоро она познакомилась с Ильёй — молодым, красивым, с дорогой иномаркой. Правда, выяснилось, что Илья не какой-нибудь молодой бизнесмен, а просто сынок богатого папеньки. Работал на фирме отца, получал неплохую зарплату, но сам из себя мало что представлял. Даша сначала разочаровалась, но потом поняла — ей всё равно. Она влюбилась. По-настоящему. В первый раз в жизни.
Илья тоже, кажется, увлёкся. Они начали встречаться, а через несколько месяцев он сделал ей предложение. Родители Ильи были не в восторге — сразу поняли, что за птица эта невеста, — но особо не противились. Знали: сын сам поймёт.
Даша любила Илью, и он любил её — это сглаживало все неприятные моменты. А таких моментов хватало. Жить в шикарной квартире родителей Ильи молодые не захотели — да их туда и не приглашали. Снимали квартиру, дорогую, не по карману. Даша не работала — замужней женщине, жене сына такого человека, бегать с подносом неприлично. Деньги таяли.
Илья оказался помешан на здоровом образе жизни. Питался по схеме, где учитывалась каждая калория. Всё — по часам, до и после еды — определённые ритуалы. Даше приходилось готовить для него диетические, идеально сбалансированные блюда и самой питаться так же. Это было сложно и невкусно. Тайком, пока муж на работе, она баловала себя обычной едой, но делала это с чувством вины и страха быть пойманной.
А потом Даша поняла: Илья любит не только её. Он любит красивых женщин вообще. Всех. И не считал нужным это скрывать. В его машине она находила следы чужих духов, длинные волосы на пассажирском сиденье. Он задерживался после работы, а в спортзале, куда они ходили вместе, косился на молодых девушек, с некоторыми даже заговаривал.
Даша терпела. Уговаривала себя, что это ерунда, что это просто работа, что он вернётся. Но однажды она застала его в раздевалке спортивного клуба с какой-то девицей. И тогда что-то в ней оборвалось. Она накинулась на мужа и на любовницу с кулаками, устроила дикий скандал. Администратору пришлось вызывать полицию.
— Я не буду терпеть эти безобразные выходки, — сказал Илья, собирая вещи. — Одно дело, когда ты устраиваешь мне дома безмозглые разборки, но тут ты меня опозорила перед всеми людьми. Я в этот клуб много лет хожу, меня все знают и уважают. А теперь как я покажусь?
— Но как ты мог в раздевалке с какой-то девкой? Что я должна была сделать? — рыдала Даша. — У меня просто нервы не выдержали.
— А раз знала, что я изменяю, — зачем устраивать концерты? Терпела бы и дальше.
Они развелись. Этот брак продлился три года и оказался даже более несчастливым, чем первый. От первого мужа хоть какие-то деньги остались — от второго она ушла с пустыми руками.
Георгий и Анна снова увидели на пороге дочь — с чемоданами, с потухшими глазами. Опять были слёзы, утешения, вздохи. Георгий сочувствовал дочери, но сомневался, что вторая история чему-то её научила. Он считал: единственный способ для Даши наладить жизнь — найти нормальную работу, вести обычный образ жизни. Только тогда можно встретить нормального мужчину.
Но Даша считала иначе.
— Устройся на швейную фабрику, где работает мать, — предложил отец. — Хотя бы ученицей. Там стабильная работа, неплохая зарплата, даже какие-никакие перспективы.
— Какие, папочка? — Даша рассмеялась ему в лицо. — На гроб себе заработать? Спасибо. Это меня не устраивает. Ты сам говоришь, что мне нужно выйти замуж за нормального человека. А где на швейной фабрике нормальные люди? Там одни бабы работают. Если есть какой-нибудь один мужик, так к нему очередь стоит. Нет, спасибо. На эту работу я не пойду.
Она опять устроилась официанткой — теперь в небольшой ресторан. Надеялась встретить хорошего человека. Теперь она считала себя опытной женщиной, которая не попадётся так просто в чужие сети. Однако и одинокая жизнь была не для неё. За пару лет она пережила несколько романов — которые ни к чему не привели, кроме горьких разочарований.
А потом появился Олег. Познакомились они не в ресторане — Даша наконец поняла, что такие знакомства — не тот вариант. Она пристрастилась к клубам, дискотекам. И на одном таком мероприятии познакомилась с молодым человеком, который показался ей достойной партией. Очень скоро они стали жить вместе. Брак Даша не торопилась заключать — а может, Олег не звал. Просто сожительствовали, называя это гражданским браком. Жили у Олега — у него была квартира от родителей.
Анна противилась:
— Дашенька, сама подумай, зачем тебе это надо, если бы он женился на тебе законно?
— Хватит с меня законных браков, — отрезала Даша. — Что от них толку? Лишние хлопоты только. Поживём вместе, а там видно будет. Сейчас все так делают — сначала проверяют друг друга. Мне и в первый, и особенно во второй раз тоже так надо было сделать. Нет уж, хватит с меня свадеб. Мы с Олегом и без того живём прекрасно. А если что — всегда можно пожениться. Он ведь не отказывается.
— Да пускай идёт куда хочет, — неожиданно поддержал дочь Георгий. — Может, хоть на этот раз что-нибудь дельное получится. Хотя сомневаюсь, конечно.
Поначалу жили молодые действительно прекрасно — по их мнению, во всяком случае. Олег не работал, но деньги водились. Откуда — неизвестно. Даша вскоре уволилась с работы, и дни их проходили в развлечениях, походах по дискотекам и ночным клубам. Даша была в восторге. Родителей это пугало.
Георгий опасался, что Олег связан с криминалом. Ведь на что-то они живут, у родителей не просят, оба не работают. «Как бы он и Дашу не втянул в свои делишки», — думал он, но с женой не делился — видел, что Анна и без того места себе не находит. Она сама догадывалась и частенько вслух мечтала, чтобы Олег с Дашей разошлись.
— Вот правильно они не поженились, — говорила она. — Тут Даша молодец. Видимо, чувствовала, что с таким человеком связываться не стоит.
— Однако связалась, — мрачно отвечал Георгий. — Лучше бы скорее развязалась.
А потом случилось то, что Анна сначала посчитала спасением. Даша забеременела и решила рожать.
— Ну наконец-то! — плакала от радости Анна. — Я уж думала, мы никогда не дождёмся. И Дашка теперь никуда не денется, остепенится. Ведь не молоденькая уже — тридцать скоро. А появится ребёнок — ответственность будет.
— Я тоже только на это надеюсь, — согласился Георгий. — Мы-то давно на неё никакого влияния не имеем.
Но для самой Даши, как оказалось, рождение дочери совсем не было в радость. Олег воспринял известие о беременности с явным неудовольствием. Беременная сожительница — это уже не то, что раньше. С клубной жизнью придётся покончить. Ребёнок — это большие заботы и немалые затраты. Между ними начались постоянные ссоры.
— Нам бы пожениться, — робко предлагала Даша.
— Извини, я не трудный подросток какой-нибудь, — отрезал Олег. — Да и ты тоже. Тебе не стыдно будет с животом идти в загс? Мне, например, будет очень стыдно. Подождём, пока наше произведение увидит свет. Ну а потом уже подумаем.
— Что значит «подумаем»? Думать раньше нужно было!
— Об этом тебе и надо было думать. До рождения.
Даша ничего не могла поделать. Она надеялась только на то, что рождение ребёнка изменит Олега. Но когда она приехала из роддома с дочкой, мужчина уже не скрывал: ребёнок ему не нужен.
Девочку назвали Сонечкой. Олег даже не пришёл в роддом. А через две недели выяснилось, что он продал квартиру. Получив деньги, он исчез в неизвестном направлении — не дождавшись даже регистрации дочери.
Даша стала матерью-одиночкой. И снова вернулась к родителям — больше ей было некуда.
Поначалу Георгий и Анна были даже рады — ведь Олег им никогда не нравился. Внучку они полюбили сразу, всем сердцем. Сонечка была крошечной, тёмненькой, с огромными глазами, которые смотрели на мир с таким доверием, что сердце разрывалось. Они освободили для Даши с ребёнком свою спальню, а сами переселились в проходную комнату.
Даша восприняла это как должное. Не могла же она жить с ребёнком в проходной комнате. Честно говоря, она считала, что родители должны были сделать это ещё тогда, когда она была ребёнком. Своя комната ей нужнее, чем им. Да и вообще, зря продали ту материнскую комнату — пусть в коммуналке, но была бы у неё своя. А ещё лучше, сами переехали бы туда, оставив эту квартиру Даше.
Также без особой благодарности она принимала помощь родителей, которые с первых дней почти полностью взяли на себя заботу о внучке. Она искренне считала, что они обязаны заботиться и о Соне, и о самой Даше. Три брака и уже не юный возраст не заставили девушку повзрослеть. Она была всё той же эгоисткой, избалованной девочкой, но теперь ещё и озлобленной до предела. Главными виновниками своей несложившейся жизни она считала родителей.
— Вы мне всю жизнь испоганили! — кричала она почти каждый день. — Из-за вас я не смогла выучиться, не получила нормальную профессию. Чтобы сбежать от вас, вынуждена была выходить замуж то за старика, то за бабника. А раз уж вы не смогли обеспечить моё счастье, то теперь хотя бы помогайте во всём.
Родители продолжали работать — содержание дочери и внучки полностью легло на их плечи. Куда было деваться? Даша не получила декретных — не работала, не могла претендовать на алименты — отец ребёнка не давал о себе знать. И выходить на работу она не собиралась, объясняя: «У меня ребёнок на руках».
Заботиться о дочке она не умела и не хотела учиться. Кормить грудью не стала — «это больно и неудобно». Носить девочку в поликлинику не хотела — «там очереди, там заразы». Сидя с малышкой дома, она просто сидела или лежала, уставившись в телевизор. Ребёнок мог надрываться от плача, а молодая мать, если ей надоедало, не пыталась успокоить, а только кричала:
— Успокойте её наконец! Я больше не могу этого слышать! С этим ребёнком явно что-то не то. Орёт целыми днями!
— Что ты говоришь, Дашенька? — пыталась вразумить Анна. — Ребёнок если и кричит, так потому что ты кормишь её неправильно. Тебе же сказали — эту смесь не надо, покупай другую. И хоть какой-то режим надо соблюдать, а ты чуть что суёшь ей бутылочку и даже не подогреваешь. У малютки, наверное, животик болит.
— Ну вот и корми её, если хочешь, и отстань от меня. У меня уже сил нет.
Видя такое отношение, Анна вынуждена была уволиться с работы. Она понимала, как это осложнит материальное положение семьи. Но очень жалко было маленькую Сонечку. Днём, когда никого нет дома, Даша вполне могла уйти и оставить ребёнка одного на несколько часов.
— Что с ней сделается? Она же не ходит, пока не ползает. Лежит в своей кровати. Поорёт лишний час — не лопнет, — отвечала она на все замечания.
— Даша, может, ты тогда на работу устроишься? — осторожно предлагала Анна. — Ну хоть на полдня. Я теперь не работаю. Денег не будет. Что мы будем делать? Хоть какие-то копейки будешь получать. Я же не говорю, чтобы ты нам с отцом помогала.
— Ну спасибо, мамочка, что хоть этого не говоришь. Не хватало мне ещё помогать вам — и это после того, как вы мне, считай, всю жизнь испоганили. И не делай круглые глаза, пожалуйста. Это благодаря вам я не смогла выучиться. Чтобы сбежать от вас, вынуждена была выходить замуж за кого попало. А теперь ты говоришь, чтобы я шла куда-то работать через полгода после родов? Интересно, кем я должна стать? Уборщицей, что ли? Подносы таскать я сейчас не могу. Посуду мыть тоже. Да я вообще так себя чувствую, что ничего не могу. Я утром просыпаюсь и уже чувствую себя разбитой. Как будто где-то день отработала. Денег нет, говоришь ты. Я в этом не виновата. Вы с отцом сколько без меня жили? Могли бы спокойно и зарабатывать, и копить деньги. И вообще, прекрати мне нервы портить. Я и так чуть жива.
Поняв, что мать больше не будет ходить на работу, Даша обрадовалась. Теперь можно полностью свалить на неё заботы о ребёнке. Она и раньше не очень себя перетруждала, но всё-таки днём приходилось следить за девочкой. Теперь же она целыми днями смотрела телевизор или болтала по телефону, не обращая внимания на крики.
Когда ей надоедало, она сама начинала кричать на мать:
— Мать, ты что там оглохла? Ребёнок орёт! Заткни её уже наконец!
— Даша, но мне же надо обед приготовить. Иди тогда на кухню, готовь сама. Я займусь Соней.
— Что ты ещё на меня свалить хочешь? Возьми её с собой на кухню, пускай у тебя там орёт. Когда она рядом с тобой, она тихо себя ведёт. Она только надо мной издевается.
Материнский инстинкт в Даше не проснулся. Ни капли ответственности. Вскоре она стала исчезать из дома — могла взять деньги, уйти «за продуктами» и вернуться поздно вечером, а то и на следующее утро. Естественно, без продуктов. Часто — нетрезвая.
Родители понимали: дочка окончательно покатилась. Сделать уже ничего нельзя. На все замечания она реагировала просьбой оставить её в покое — чаще всего приправленной отборным матом.
Георгий еле сдерживался. Анна умоляла:
— Не надо, Жора, хоть ты-то, пожалуйста, не обостряй. Не говори ей ничего.
— От чего она устала? — рычал он. — Валяться на диване и слушать детский крик? До чего она хочет довести нас и собственную дочь?
— Я уверена, что скоро всё наладится. Она тяжело переживает личные неудачи. Не всякая женщина может смириться с тем, что её бросили. Да ещё так подло, как этот Олег, да и все предыдущие. Всё это плюс нелёгкие роды. Ничего странного в том, что у неё послеродовая депрессия.
— Да что ты говоришь! Этого Олега мы ей сосватали? Ты же сама её отговаривала. А все эти депрессии? Того, кто выдумал этот термин, я бы самого поселил в одну маленькую квартирку с такой депрессивной и посмотрел, что бы он тогда запел. Откуда у неё вдруг какая-то депрессия? Если больная — пусть идёт лечится.
— Потерпи ещё немножечко. Она скоро образумится.
— Пока она образумится, я это увидеть смогу только из окна ближайшего дурдома. Ты, конечно, как хочешь, а я этого терпеть больше не могу. Я её, собственную дочь, уже видеть не желаю, не то что разговаривать. Будь любезна, объясни: если она не исправится, я найду на неё управу. Всю её жизнь всё потакали, ждали, пока она образумится. И вот тебе результат. Но этому скоро придёт конец.
В то утро Георгий пришёл с работы — с ночной смены, усталый, как выжатый лимон. В прихожей его встретил только жалобный плач ребёнка. Анны не было — ушла на рынок с утра пораньше. Сонечка лежала в их комнате, мокрая, голодная, красная от крика, и надрывалась так, что, казалось, стены дрожат.
А Даша спала.
Георгий заглянул в её комнату и брезгливо сморщился. Запах перегара заполнял всё небольшое помещение, смешиваясь с запахом немытого тела и застоявшегося воздуха.
— Ты что же творишь, дрянь такая? — Он схватил дочь за плечо, тряхнул. — Вставай немедленно! Твой ребёнок плачет!
— А пошёл ты... вместе с этим паршивым ребёнком... — пробормотала она, не открывая глаз, перевернулась на другой бок и попыталась лягнуть отца ногой.
Что-то в Георгии оборвалось. Лопнуло. Сорвалось с катушек. Словно кто-то перерубил канат, который сорок лет держал его на месте. Он не помнил, как схватил дочь, как потащил в ванную. Включил холодную воду, схватил за волосы, сунул головой под кран.
— Приди в себя! — кричал он, но голос его звучал чужим, далёким. — Ты слышишь меня? Приди в себя!
Даша завизжала — тонко, по-звериному. Забилась, заскреблась, полоснула отца ногтями по руке, вырвалась. Мокрая, всклокоченная, с налитыми кровью глазами, выбежала в коридор.
— Урод, проклятый! Я тебя в тюрьму посажу за такие дела!
Она кинулась на него с кулаками — била куда попало, в грудь, в лицо, царапалась, плевалась. Георгий не стал терпеть. Он ударил — один раз, сильно, по щеке. Даша отлетела к стене, осела на пол, вытирая рукой разбитую губу.
И в этот момент открылась входная дверь.
Анна влетела в квартиру, бросила сумки на пол, уставилась на мужа, на дочь. Глаза её расширились, побелели. Она ещё с лестницы слышала крики, но то, что увидела, превзошло все её страхи.
— Что здесь происходит, Жора? — закричала она. — Почему Даша вся мокрая? Дашенька, откуда кровь? Скажи мне, девочка!
— Он меня избил! — зарыдала Даша, размазывая кровь по лицу.
— Как избил? Жора, что ты сделал? Скажи!
— Я сделал то, что нужно было сделать двадцать пять лет назад! — Георгий уже не владел собой — он кричал, срываясь на хрип, и голос его гремел в маленькой прихожей. — Мне надоели выходки этой дряни! Я больше не буду этого терпеть!
— Что ты говоришь такое? Тебя собственная дочь раздражает? Ты никогда никого не любил, кроме себя! Зачем ты избил Дашу?
— А ты знаешь какие-нибудь другие методы воздействия на неё? — Георгий шагнул к жене, и она инстинктивно отшатнулась. — Ты что, не видела, в каком она состоянии? Спит пьяная, ребёнок в нашей комнате плачет! И что я должен делать, видя это? Пойти купить ей пиво, поцеловать и отпустить ещё погулять на сутки? Я не сомневаюсь, что ты именно так и сделаешь — то есть сделала бы, если бы я тебе позволил. Но я решил больше не позволять. Хватит с меня! Эта дрянь позорит нас чуть ли не с самого рождения. Но мы-то ладно — она собственную дочь мучает с твоего милостивого позволения, между прочим.
— Не смей так говорить, Жора! — Анна дрожала всем телом, но голос её стал жёстким, чужим. — Даша наша дочь в первую очередь. Дашенька, иди вытрись, оденься, не сиди в коридоре. Покажи, куда он тебя ударил, откуда кровь.
— Давай, зализывай её раны! — Георгий почти смеялся. — Любящая мамаша в своём репертуаре. Потом приготовь ей завтрак и отпусти погулять. Ведь тебе всё равно делать нечего. Ты и посидишь с ребёнком. Одну паразитку ты уже вырастила — теперь будешь внучку калечить! Только учтите, дамы, я этому решил положить конец. Слышишь, Анна? Я с ночной смены пришёл, я устал. И сейчас я иду спать. И чтобы, когда я проснулся, её в доме уже не было никогда. Вы меня слышали? Ребёнка пусть оставит, а сама чтобы убиралась отсюда.
— Ты с ума сошёл? — прошептала Анна. — Куда же она уйдёт? Ты гонишь нашу дочь из дома?
— Да, ты всё слышала. Чтобы её здесь больше не было. Иначе я сегодня же напишу в органы опеки. Тогда всё будет гораздо хуже. Её лишат материнства, ребёнка заберут в детский дом. Возможно, что и нам опека не даст внучку — как никчёмным родителям. Ты хочешь, чтобы твоя внучка воспитывалась в детском доме?
— Ты с ума сошёл? Что ты говоришь? — Анна смотрела на мужа так, будто видела его впервые. — Но только послушай, что я скажу. Ты можешь выгнать Дашу из дома. Но учти: я уйду вместе с ней. Она не может оставить ребёнка, а я не могу оставить её, своего ребёнка. Я вынуждена быть с ней до самого конца. Так что можешь идти спать. А когда проснёшься — нас обеих здесь не будет. То есть троих. Оставайся и живи себе один.
— Да он, наверное, только этого и хотел, — ядовито вставила Даша, поднимаясь с пола. — А тебе спасибо, мама, что хоть ты меня не предаёшь. Давай вместе уйдём. Пускай здесь один и лежит, пока соседи не почувствуют вонь на весь дом. Хотя от него и сейчас, кроме вони, ничего нет.
Георгий посмотрел на жену. Долго. Холодно. В этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти — только ледяная пустота, только осознание того, что мост сожжён, пепел развеян, возврата нет.
— Уйдёшь, говоришь? — спросил он тихо, почти спокойно. — Я никого держать не собираюсь. Но если уйдёшь — обратно не вернёшься. Так и знай.
Он развернулся и ушёл в бывший Дашин угол, где теперь стояла его кровать. Лёг не раздеваясь. Прислушивался к тому, как возятся в квартире жена и дочь, как тихо переговариваются, как плачет Сонечка. Слов он не разбирал. И сам не заметил, как провалился в чёрный, тяжёлый сон — слишком устал за ночь.
Спал дольше обычного. Проснулся от тишины.
Квартира была пуста. Исчезли вещи, исчезли детские пелёнки, исчезли деньги из тайника — все их с Анной общие сбережения. Исчезли жена, дочь, внучка.
Остался только он.
«Анна, что же ты наделала?» — пронеслось в голове.
Несколько раз он хватался за телефон, чтобы позвонить жене, сказать: «Возвращайся. Только с внучкой. Без неё». Но не делал этого. Знал: Анна вернётся только вместе с дочерью. А Дашу он видеть больше не хотел. Не мог. Слишком много всего накопилось — с самого её детства, с той пудреницы в чужих гостях, с бабушкиных слёз, с первого брака, со второго, с Олега, с пьяных ночей и орущего ребёнка.
Он решил просто жить дальше. Ждать, как разрешится эта ситуация.
Анна, выйдя из дома с вещами, с дочкой и внучкой, старалась не показывать растерянность. Она была решительна и энергична — такой Георгий не видел её много лет. А вот Даша, похоже, растерялась — была тихой и послушной.
— Куда же мы пойдём, мама? — спрашивала она, оглядываясь на подъезд.
— Снимем номер в отеле. Поживём пока там.
— Здорово! — Даша слегка оживилась. — Это ты хорошо придумала, мамочка. Надо ему дать понять, что с нами так нельзя.
Анна радовалась — дочка разговаривает с ней ласково, почти по-детски. «Всего-то и нужно девочке человеческое отношение, сочувствие. И она сразу изменилась. А он своими криками и упрёками вечно всё портил. Мы теперь будем жить вдвоём очень хорошо, и он поймёт, что строгостью ничего не добьёшься».
Дашиной покладистости хватило недолго. Они приехали в недорогой отель, сняли номер. Войдя в тесноватую комнату с двумя узкими койками, девушка скривилась:
— Тоже мне отель. Это какая-то общага для бомжей.
— Что поделаешь, зато дёшево, — устало ответила Анна. — На шикарную гостиницу у нас денег нет. Пока побудем здесь, поищем небольшую квартиру, снимем её. И на работу придётся устраиваться. Денег у меня не так много. Я буду с ребёнком сидеть, а ты поищи себе какую-нибудь работу.
— Ловко придумано. Чего это ты будешь с ребёнком сидеть? — Даша упёрла руки в бока. — Я мать, я и буду с ней сидеть, а ты работай.
— Даша, у меня возраст уже не тот, чтобы работу искать. Кто возьмёт женщину, которой скоро на пенсию? Тебе гораздо легче устроиться. К тому же я знаю, как ты за ребёнком ухаживаешь...
— Ну началось! Теперь ты меня будешь попрекать, что я делаю не так, это не эдак? Бить хоть не будешь?
Даша потрогала ссадину на губе, и Анна сразу почувствовала вину.
— Не говори глупостей. Но с работой тебе действительно было бы легче. Я даже не представляю, куда мне обратиться. Не берут женщин моего возраста, пойми.
Решительность Анны стала таять. Она поняла: надеяться на перемену в дочкином поведении преждевременно.
Снять квартиру удалось довольно быстро — маленькую, однокомнатную, без бытовой техники, почти без мебели. Но это было единственное, на что хватало денег. Ещё нужно было на что-то жить. Даша возмущалась, скандалила, опять обвиняла во всём мать, отца, всех проклинала — в том числе и ребёнка.
На работу устроилась Анна. Тяжёлую — перебирать овощи на складе. Сидя в холодном, плохо освещённом помещении, наполненном гнилым запахом, она думала о внучке. Возвращалась домой и, едва успев переодеться и вымыть руки, хваталась за Сонечку — голодную, мокрую, обессилившую от плача. Сделать Даше замечание было невозможно — это приводило к новым скандалам, на которые у Анны уже не было сил.
Она понимала: муж, вероятно, был прав. Надо было выгнать только дочку, а самим остаться дома. Но Даша не отдала бы Сонечку — она прекрасно знала, как воздействовать на родителей.
А Георгий всё не звонил.
«Неужели ему всё равно, где мы, что с нами? — думала Анна по ночам, глядя в потолок. — Три месяца уже. Три месяца. Если бы он сейчас сказал, чтобы мы возвращались, я бы взяла Соню и побежала бы домой. И ничего бы Даша мне не сделала. А теперь... не кончится это добром».
Всё кончилось очень трагично.
В тот день Анна пришла с работы — как всегда, измученная, замёрзшая, пропахшая гнилью. Она открыла дверь и услышала детский плач — надрывный, отчаянный, такой, какой бывает у детей, которых никто не берёт на руки. Она зашла на кухню и увидела Дашу — пьяную, сидящую за столом с мутными глазами. Та даже не повернула головы.
Что-то в Анне сломалось в тот момент. Не выдержало. Треснуло, как лед под ногами весной.
— Что же ты делаешь? — закричала она. — Прав был отец! Ты как хочешь, а я домой возвращаюсь и ребёнка забираю! А ты...
Она не нашла слов для угрозы. Просто размахнулась и влепила дочери пощёчину.
Даша вскочила, шатаясь:
— Ах, вот как! Шлялась целый день, а теперь пришла бить меня? Да! А ты думаешь, у меня рук нету? Домой ты вернёшься? Да возвращайся прямо сейчас, беги! Только ребёнка я тебе не отдам! Мало того, что вы мне жизнь искалечили — вы её хотите так же воспитать? Не позволю!
Она схватила мать за плечи и с силой отшвырнула от себя. Кухня была маленькой, тесной — плита, стол, угол стола. У Анны уже не было сил — ни физических, ни душевных. Она не удержалась на ногах, пошатнулась, взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие, и упала. Висок пришёлся прямо на угол стола — глухой, страшный удар.
Даже не вскрикнула. Просто затихла.
Даша стояла посреди кухни, тяжело дыша, и смотрела на мать. Сначала не поняла. Потом подошла, тронула за плечо.
— Мам? Мам, ты чего? Вставай. Мам?
Тишина.
Кровь тонкой струйкой текла по щеке Анны, падала на грязный пол, растекалась тёмным пятном.
Даша посмотрела на свои руки. Посмотрела на мать. И вдруг закричала — дико, страшно, так, что у соседей зазвенело в ушах.
Но было уже поздно.
Георгию позвонили поздно вечером. Сказали коротко, казённо: «Ваша жена погибла в результате несчастного случая». Он не поверил сначала. Потом поверил. Потом сел на пол посреди пустой квартиры и заплакал — не скрываясь, не стыдясь, не вытирая слёз, которые текли по щекам и падали на пыльный линолеум.
На похоронах он рыдал в голос. Стоял у гроба, смотрел на лицо Анны — спокойное, восковое — и не мог поверить, что это она. Та самая женщина, с которой он прожил почти сорок лет. Мать его дочери. Бабушка его внучки. Единственная любовь его жизни.
Он винил себя. Только себя. Если бы не выгнал её тогда, если бы позволил остаться, если бы вернул на следующий же день — ничего бы этого не было. Анна была бы жива. Сонечка была бы с ними. Всё было бы иначе.
А теперь жена в могиле. Дочь в КПЗ — её обвиняли в непредумышленном убийстве. Внучку забрали в детский реабилитационный центр.
Адвокат, которого наняла Даша, звонил Георгию, просил прийти на встречу, дать показания, смягчить приговор.
— Нет у меня больше дочери, — сказал Георгий в трубку. — Так и передайте. Нет. И у внучки моей нет матери.
Дашу лишили родительских прав. Суд должен был состояться через два месяца. Георгий не пошёл на него. Ему было всё равно — сколько дадут, куда посадят, осудят ли вообще. Единственное, что имело значение, — Сонечка.
Он оформил опеку. Женщина из органов опеки смотрела на него сочувственно:
— Справитесь ли вы, Георгий Петрович? Вы теперь одинокий мужчина, к тому же работаете. А девочке нет и года.
— Справлюсь, — ответил он твёрдо. — Не в детский же дом отдавать единственную внучку. Найму няню.
Нашёл — опытную женщину с медицинским образованием, которая приходила к нему домой и сидела с Сонечкой, пока он был на работе. А после работы он спешил домой. Бегом, почти бегом, боясь опоздать, боясь, что няня уйдёт и малышка останется одна — хотя няня никогда не уходила раньше времени.
И теперь каждый вечер Георгий Петрович сидит в своей комнате — в той самой, бывшей дочкиной, где теперь стоит детская кроватка. Он укачивает Сонечку на руках, поёт колыбельную — ту самую, которую когда-то пела Анна их дочери. Смотрит на ангельское личико, на ямочки на щеках, на улыбку, которая так похожа на бабушкину, и сердце его сжимается от боли и от любви одновременно.
«Только тебя мне и оставили, Сонечка, — думает он, когда девочка засыпает у него на груди, доверчиво прижимаясь всем своим крошечным телом. — Только ты. И, видит Бог, я никому тебя не отдам в обиду».
За окном медленно падает снег — первый снег в том году. Белый, чистый, словно пытается укрыть город, укрыть эту старую квартиру со смежными комнатами, укрыть седого человека с младенцем на руках от всего, что было раньше. От всего, что нельзя забыть, но с чем можно только жить.
Анна не дожила. Даша не поняла. Георгий не простил — ни её, ни себя. И только маленькая Сонечка спала спокойно, ничего не зная о том, какой ценой ей достался этот дом, этот дедушка, этот вечерний снег за окном.