Алка, всегда эффектная и подтянутая девушка до сорока пяти с хвостиком, спортивного телосложения, тяжело плюхнулась в кресло за столиком, где я пил кофе, одиноко созерцая бирюзовую неподвижную морскую гладь, украшенную яркой серебристой лунной дорожкой от ещё не заходящего за горизонт солнца. Жара спала, и ветерок нежно гладил мои обгоревшие на солнце плечи, отчего я, прикрыв глаза, мурлыкал себе под нос «Девушку из Полесья». Как она нашла меня, разглядела в тени стройных, как и она, высоких пальм и кипарисов? Всего вчера мы столкнулись с ней первый раз за много лет и сразу же расстались. Виделись мельком, набегу, толком и не поговорили: Алка, как всегда, спешила к очередным приключениям, без которых жизнь ей казалась бессмысленной. Даже воду она пила, изысканно соблазняя нефритовую твёрдость похотливых мужиков. Она просто пила воду, а вода словно сразу поступала в её шикарные груди и оттуда устремлялась ниже, наполняя мужскую прелесть её поклонников всё интенсивнее и насыщеннее до нескрываемой для глаз готовности. Между «хранить то, что есть» или «попробовать новое» – она всегда выбирала второе, но на всякий случай запирала «синицу в клетку», оставляя при себе. Нелюбовь – это состояние обречённости от мира, когда понимаешь и однозначно осознаёшь бесполезность дальнейшего существования: всё закончилось – тебя не любят. Тот, кто дарил смысл жизни и с кем были связаны надежды и будущее, отстраняется от тебя без объяснения причин: просто раз – и нет ни на что: ни на встречи, ни на разговоры, объяснения, объятия и поцелуи – молча нет, и всё. Потому каждый раз, когда «журавль ускользал в небо», она измученная, побитая, истасканная, возвращалась обратно к своей «синице» ни с чем, чтобы восстановить прежний спортивный образ цветущей «Дамы с камелиями»…
И вот сегодня трудно было не заметить, что что-то в ней поменялось, переменилось, исчезло, что жизнь основательно потрепала её.
– Знаешь, что самое страшное в отношениях? – спросила она. – Это когда ты с ним, он рядом с тобой, смотришь на него, держишь за руку, рассказываешь о своих планах, строишь будущую с ним жизнь; он слушает тебя, кивает, участвует в твоих фантазиях, а сам – с другой, и уже давно живёт параллельно с тобой. И об этом ты узнаёшь последней, когда все вокруг знают, сочувствуют и жалеют тебя. А ты, как дурочка, продолжаешь звать его «мой Юрок», когда все знают, что он давно не только «мой». И когда ты это вдруг узнаёшь, вся твоя жизнь рушится на глазах, превращаясь в пыль, и ты видишь, как ветер сдувает её, и всё это наяву. Видишь, как грёзы, мечты и всё, что тебе было дорого, осыпаются, словно листья с дерева, мир вокруг исчезает, ты не знаешь, что было правдой и было ли хоть что-то искренним, исходящим от сердца, или всё – только ложь и обман. Ты пытаешься за что-то зацепиться, удержаться, понимая, что не мог он так поступать, хватаешься за лист дерева своей жизни, но лист уже оторвался и полетел, пытаешься за другой, третий, четвёртый, но и они тоже – обман, уносимый ветром лжи. Ты стоишь словно на открытом перроне, голая на пронизывающем ветру, как это дерево без листьев, потрёпанная, в лохмотьях, вымокшая от холодных дождей, с обломанными и надломленными ветками, самыми толстыми, самыми напитанными соком, самыми жизнеспособными, но теперь не способными к продолжению жизни…
Она на мгновение остановилась, чтобы набраться сил; внутри её что-то клокотало, бурлило, выло, разрывалось. Глотнув кофе из моей чашки, продолжила:
– Так ты проведёшь не один день в стыде. Отчаяние и уныние заберут остатки твоих сил, с корнем вырвут все твои желания и устремления, на землю выльют всю твою жизненную энергию, копившуюся годами прожитого с ним счастья. Ты будешь пытаться понять и простить себя, но это у тебя не получится: нанесённая обида будет терзать тебя и днём, и ночью, и ты будешь блеять, как заблудшая овца, и проклинать себя за свою доверчивость и безоглядную любовь.
Ты начнёшь всматриваться и искать изъяны в себе, думать, вспоминать и гадать: что же ты сделала не так? Что сказала не то или не так, или смолчала, когда он спрашивал, или где промолчала невпопад? Чего утаила в себе, где и чего не подала, не услужила, чтобы он не видел и не смотрел на других? Какие его мечты остались без твоего внимания, нереализованными? И, не найдя ответов, будешь долго выть белугой, уткнувшись в подушку, сырую от слёз, пока не простишь его ради своего спокойствия. Ибо такое состояние убивает тебя. Ты простишь ему всё, лишь бы он вернулся. Пусть он снова врёт, обманывает, изворачивается, но пусть будет рядом – его ложь была так приятна.
И тогда ты вдруг заметишь, что на самой верхушке дерева жизни всё-таки остался ещё один, последний зелёный листик надежды, листок обмана и лжи, который позволит тебе жить дальше.
– А знаешь, – обратилась она ко мне, с вниманием слушавшему её исповедь, – самое странное то, что если бы он позвал меня, я бы снова без оглядки побежала к нему. Пришёл бы – с трепетом приняла и не укорила ни в чём; взглянул бы – вцепилась бы в него и не отпустила бы больше никуда. Он был бы мой: единственный, лживый, похотливый до других мой ловелас, мой мачо…
Исповедальная молитва была завершена, мне нечего было сказать ей, да Алка и не ждала от меня никаких слов: она просто должна была высказаться, и я, не перебивая её, слушал.
– Я словно отдохнула с тобой, – вставая из-за стола и ещё раз на ходу отхлебнув у меня кофе, на прощание произнесла она. И лёгкой, красивой, отдохнувшей, как после сеанса релакса, она снова устремилась по своим делам, чтобы вновь пропасть на несколько лет в неизвестности приключений.
Известно, что жертва часто не испытывает отвращения к извергу. Как к мучителю, так и к предателю проникает чувством признательности, благодарности, уважения и жалости, смешанными с омерзением к себе, а не к нему. Она вдруг понимает, что всего этого могло и не произойти: если бы не пошла на вечеринку, если бы не посмотрела, если бы не ответила, если бы не улыбнулась, если бы сразу и твёрдо сказала «нет!» Если бы, если бы, если бы…
11:24, 28.10.24, Москва
06:54, 09.11.25, Москва
08:21, 14.02.26, Москва
07:49, 02.07.26, г.Ессентуки