Лето в тот год выдалось душное, с тополиным пухом, который лез в открытые окна и плавал в банках с компотом, стоявших на подоконнике.
Кириллу недавно стукнуло одиннадцать, и он уже считал себя человеком взрослым, имеющим право на снисходительный тон в разговорах с младшей сестрой. Соньке было четыре с половиной, и она этим правом не обладала. Зато обладала уникальной способностью за пять минут довести брата до белого каления, просто перебирая его коллекцию вкладышей от жвачек липкими от карамели пальцами.
Мать у них была инженером на режимном заводе, существо скорее строгое, с привычкой говорить «я тебя услышала» таким тоном, что любой нормальный человек сразу понимал — лучше бы она вообще оглохла. Отца звали Вадим Петрович, и он работал ведущим конструктором в каком-то НИИ, где занимались вещами настолько секретными, что он сам, кажется, толком не понимал, что именно конструирует, но очень гордился этой своей причастностью к тайне государственного масштаба.
Был Вадим мужчиной крупным, с заметной плешью, которую он маскировал, зачесывая остатки волос от левого уха к правому, отчего голова его в ветреную погоду напоминала слоеный пирог.
И был у отца старый приятель, некто Лев Борисович Гуревич, с которым они когда-то вместе начинали в почтовом ящике, но потом Лев Борисович ушел в снабженцы. Резко разбогател по меркам позднесоветской эпохи, купил себе дубленку немыслимого желтого цвета и приобрел привычку являться в гости без предупреждения, гремя бутылками в портфеле и излучая агрессивную жизнерадостность, которая свойственна людям, уверенным, что их появление само по себе уже подарок судьбы.
И вот в один из субботних вечеров, когда Кирилл с Сонькой сидели в своей комнате за этажеркой с книгами и решали важный стратегический вопрос — можно ли запихнуть пластилиновый шарик в ухо спящей кошке так, чтобы она не проснулась, — в прихожей раздался звонок. Длинная, нахальная трель, от которой кошка тут же подскочила, решив вопрос с пластилином в пользу самосохранения.
Вера глянула в дверной глазок и издала звук, похожий на сдавленный стон.
— О, Господи, — произнесла она с интонацией человека, увидевшего в иллюминаторе айсберг. — Вадик, это Гуревич. С портфелем.
— Какой Гуревич? — рассеянно отозвался отец из кухни, где он, вооружившись лупой, разглядывал схему какого-то устройства.
— Левка! — рявкнула мать. — С которым ты в прошлый раз до трех ночи орал песни.
— А, этот Гуревич, — голос отца приобрел ту специфическую теплоту, с которой вспоминают детскую болезнь. — Ну открывай, куда деваться. Не на лестнице же его держать.
Дверь распахнулась, и в квартиру буквально ввалился человек-фестиваль, человек-салют, человек-катастрофа.
Лев Борисович Гуревич был невысок, но чрезвычайно широк в плечах, с таким красным лицом, что им, наверное, можно было подавать сигналы самолетам. Из портфеля его торчали две бутылки «Столичной» и палка сырокопченой колбасы в газете «Правда».
— А шо, хозяева, гостей не ждали, а гости тута! — завопил он с порога таким голосом, что в шкафу в коридоре что-то жалобно звякнуло. — Вадька, морда ты шпионская, ты все чертежи родины продаешь или уже передумал? А вы, Верунчик, всё хорошеете. Я смотрю, ну что за женщина, аж зло берет, честное слово. Вот бы мне такую жену. Я своей Дуське давно сказал — иди, мол, дорогая, учись у людей, как выглядеть надо!
Вера, которая в этот момент как раз была в старом халате и с бигуди на голове, улыбнулась такой улыбкой, какой обычно улыбается человек, решающий в уме сложный этический вопрос: убить гостя сразу или сначала накормить, а потом убить.
— Лев Борисович, какая неожиданность, — процедила она. — А мы как раз собирались ужинать. По-семейному, тихо.
— Тихо — это скучно! — объявил Гуревич, скидывая туфли прямо посреди прихожей, отчего одна туфля улетела под вешалку, а вторая осталась лежать на коврике, как дохлая рыба. — Сейчас мы это дело исправим, я тут принес кое-чего для души, организму для сугреву. А колбаска, я вам скажу, просто песня, мне ее Лёха с базы мясной отгрузил по старой дружбе, он мне должен был, ну я и взял, а чо!
Отец вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, и обреченно переглянулся с матерью. Кирилл, наблюдавший эту сцену из-за дверного косяка, прекрасно понял этот взгляд. Это был взгляд двух людей, которые только что осознали, что их тихий семейный вечер только что скончался, не приходя в сознание.
— Левка, ну проходи, — сказал Вадим с интонацией человека, приглашающего в дом цунами. — Только ты это... потише, у нас дети скоро спать пойдут.
— Дети! — взревел Гуревич, и его лицо осветилось такой радостью, будто ему только что сообщили о неожиданном наследстве. — Это ж самое главное наше богатство! Где ваши дети? Я по ним соскучился!
Мать хотела что-то возразить, сказать, что дети уже почти спят, что им завтра рано вставать, но Гуревич уже двигался по коридору со скоростью и маневренностью небольшого танка. Он заметил Кирилла, который не успел юркнуть обратно в комнату, и немедленно взъерошил ему волосы своей потной ладонью.
— Ого, какой парень здоровенный! — заорал он. — Богатырь! В кого такой уродился, в папку, что ли? Хотя нет, папка у вас не богатырь, папка у нас чертежник. А этот, гляжу, в породу, наверное, в материну, а, Верунчик?
— Он в дедушку, — сухо сказала Вера. — В моего отца.
— В дедушку это хорошо, — одобрил Гуревич, уже просачиваясь в зал и по-хозяйски оглядываясь — Дедушка это фундамент, это, можно сказать, истоки. Без дедушек нас бы вообще не было, если разобраться. Это ж философский вопрос, я над ним, знаете, часто думаю, особенно когда выпью.
Он водрузил свой портфель на стол, извлек оттуда бутылки, колбасу, а также, к некоторому удивлению присутствующих, банку маринованных огурцов и маленький пакетик с конфетами «Мишка на Севере», которые он, видимо, прихватил по дороге в каком-то гастрономе.
— Я ж не с пустыми руками, я ж понимаю, культура, этикет, всё такое, — говорил он, расставляя свое богатство. — Я человек простой, но культурный, меня так мама учила — Лева, говорила она, если идешь в гости, неси с собой хоть кусок хлеба, но неси..
Вадим разлил по рюмкам водку. Первую рюмку выпили стоя, за встречу, за здоровье присутствующих и отдельно за здоровье отсутствующих, которых Гуревич тоже перечислил поименно, включая каких-то неведомых Кириллу Петровичей и Анатолиев.
После второй рюмки Гуревич окончательно размяк, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, под которой обнаружилась волосатая грудь с золотой цепочкой, и перешел к своей любимой теме — юмору. Вернее, к тому, что он считал юмором. Это была какая-то особая, только ему присущая манера шутить, основанная на том, чтобы сказать о присутствующих какую-нибудь гадость, а потом самому же над ней загоготать, давая понять, что это была шутка. И все обязаны эту шутку оценить, а кто не оценит, тот лично оскорбил Льва Борисовича Гуревича в его лучших чувствах.
— А я смотрю, Вадька, ты всё лысеешь, — радостно сообщил он, тыкая пальцем в голову отца. — Я ж помню тебя молодым, у тебя ж шевелюра была — во! Как у этого, как его... ну, который играл... забыл фамилию, но шевелюра была будь здоров. А теперь — зеркало, честное слово, зеркало, хоть брейся наголо и в цирке выступай, как этот, иллюзионист, который фокусы с голой головой делает!
— Спасибо, Лева, — вздохнул отец. — Я в курсе. Ты это уже говорил в прошлый раз.
— А я повторю! — захохотал Гуревич, чрезвычайно довольный собой. — Потому что это правда, а правду, как известно, говорить легко и приятно. Да, Верунчик? Что ж ты мужа не бережешь? Витамины ему не даешь? Может, ему каких-нибудь травок попить, я знаю, есть такая крапива, от нее волосы прямо прут. Мне Дуська рассказывала, она по этой части специалист.
Вера, которая в этот момент как раз резала хлеб, сделала это с таким ожесточением, что нож скрипнул по доске, и Кирилл, который уже переместился поближе к двери, чтобы в случае чего быстро ретироваться, понял, что сейчас будет буря. Но мать сдержалась, только ноздри у нее слегка побелели, что было верным признаком крайней степени бешенства.
— Лев Борисович, — сказала она натянутым голосом, — у Вадима прекрасная голова. Мне нравится. А волосы не главное в мужчине.
— Ой, да ладно! — отмахнулся Гуревич, не заметив предупреждающего тона. — Главное, не главное, а лысина есть лысина, от нее не отвертишься. Ты, главное, за детьми следи, чтоб не унаследовали. У вас же кто на кого похож? Я так понимаю, парень в дедушку, в твоего батю, а девчонка, небось, в папашу? Вот и смотри, как бы она тоже лысой не стала, ахаха! Представляю — маленькая такая девочка, и лысая! Вот умора!
Кирилл, стоя в дверях, смотрел на этого красномордого, потного, хохочущего человека и испытывал чувство, которое он тогда еще не мог назвать словами. Дело было даже не в том, что гость нес какую-то унизительную чушь про их семью. Дело было в том, что он делал это с видом человека, абсолютно уверенного в своей неотразимости, в своем праве так говорить, в том, что окружающие не просто должны это терпеть, но и находить остроумным.
— А ну-ка, а ну-ка, — продолжал тем временем Гуревич, заметив Соньку, которая вышла из комнаты на шум, прижимая к груди куклу. — Вот она, красавица наша! Иди сюда, деточка, покажись дяде!
Сонька, которая от природы была ребенком недоверчивым и к посторонним относилась с тем же теплом, с каким кошка относится к пылесосу, остановилась в дверях и насупилась. Гуревич, не заметив этого, продолжал свои излияния.
— В папашу, говорите? Точно, в папашу! Вылитый Вадька, только уши вон от Верунчика. Уши женские, это хорошо, это красиво, когда у девочки такие ушки аккуратные. Но лысина-то папина, ха-ха! Ну ничего, Сонечка, ты не расстраивайся, сейчас, говорят, парики делают просто загляденье. Моя Дуська как-то купила себе парик, рыжий такой, я чуть с ума не сошел, думал, другая женщина в дом пришла, честное слово! Вырастешь и тебе купим. Или, знаешь, есть такая шапка-ушанка, я в ней на рыбалку хожу, тепло и лысину не видно, ахаха!
Сонька, которая в свои четыре с половиной года уже прекрасно понимала, когда над ней смеются, набрала в грудь воздуха, готовясь зареветь. Кирилл, видя это, почувствовал злость.
— Лев Борисович, — сказал он громко, делая шаг в комнату, и голос его прозвучал так неожиданно взросло, что мать, которая как раз собиралась что-то сказать, так и замерла с открытым ртом. — А скажите, пожалуйста, у вас ведь тоже дети есть?
Гуревич, который как раз наливал себе третью рюмку, от удивления промахнулся и плеснул водку на скатерть.
— О! — возопил он с восторгом. — Парень интересуется! Молодец, пацан, правильно, проявляй любопытство к старшим. Это залог успеха в жизни, я всегда говорю — хочешь чего-то добиться, спрашивай, не стесняйся! Есть, конечно, дочки, две штуки. Ритка и Алка, погодки, одна в третьем классе, вторая во втором. Красавицы, в меня пошли, все порода моя, гуревичевская. Тут уж ничего не попишешь, гены великая вещь!
— В вас, значит, — задумчиво произнес Кирилл, и в его голосе появилась совершенно неуместная для одиннадцатилетнего пацана интонация. — Полностью в вас, да? Характер, лицо, всё ваше?
— А то! — гордо подтвердил Гуревич, не чуя подвоха. — Бывает, иду с ними по улице и люди оборачиваются, до того похожи. Я, знаешь, как в зеркало смотрю, честное слово. Особенно Ритка, старшая, — вылитый я в детстве. Такая же боевая, языкатая, вся в меня, вся в меня. Гены пальцем не раздавишь!
Повисла короткая пауза, в течение которой Вера успела мысленно прочитать все молитвы, которые знала, а Вадим инстинктивно прикрыл свою лысину ладонью, словно ожидая удара. Кирилл обвел взглядом родителей, потом снова посмотрел на сияющего Гуревича, и уголки его губ дрогнули в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.
— Ну, тогда понятно, — сказал он спокойно, почти буднично. — Значит, когда они вырастут, они будут такими же хамами и дурами, как их отец. И так же будут ходить по гостям и нести пьяную чушь. Это вы очень точно подметили, Лев Борисович, насчет генов. Но вы не расстраивайтесь, может, еще обойдется, может, в мать пойдут. Тетя Дуся наверное, все-таки не настолько дура, Хотя, раз за вас замуж вышла, тоже вопрос спорный, конечно.
В комнате стало тихо. Гуревич замер с рюмкой в руке, и его красное лицо медленно, словно химическая реакция, начало менять цвет — сначала на свекольный, потом на бордовый, потом на какой-то совсем уже нездоровый фиолетовый. Рот его открывался и закрывался, но оттуда не доносилось ни звука. Видимо, такого поворота его богатый жизненный опыт не предусматривал.
Сонька, которая ничего не поняла из речи брата, но по тону догадалась, что плохому дяде дали отпор, немедленно добавила от себя, ткнув пальцем в Гуревича:
— И колбаса у вас невкусная. Мы такую не едим, у нас от такой колбасы кошка блюет, мама говорила!
Это было уже добивание лежачего. Гуревич наконец обрел дар речи, и дар этот вылился в такой поток возмущенных междометий, что разобрать отдельные слова не представлялось возможным. Можно было лишь уловить общий смысл, который сводился к тому, что он, Лев Борисович Гуревич, уважаемый человек, начальник отдела снабжения, пришел к старым друзьям с открытой душой и с колбасой, а его тут оскорбляют какие-то сопляки. Что это вообще за воспитание такое, что за поколение растет, и куда катится страна, если детям позволяют такое говорить взрослым людям.
— Вадим! — взвыл он, поворачиваясь к отцу. — Ты что, так и будешь сидеть? Твой сын меня только что унизил! Меня, Льва Гуревича! Ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, кого ты вырастил? Это же хам! Это же уголовник будущий! Ты его накажешь или мне самому принять меры?
Вадим, который все это время сидел молча, сложив руки на столе, медленно поднял голову. Лицо его было совершенно спокойным, только в глазах плясали какие-то опасные искорки, которые Кирилл видел у отца всего пару раз в жизни.
— Знаешь, Лева, — сказал мужчина тихо. — Мой сын, конечно, мог бы выражаться повежливее. Но по сути он сказал то, что я сам хотел тебе сказать последние лет пять. Только у меня воспитание не позволяло. А у детей, знаешь ли, есть одно преимущество перед нами, взрослыми, они еще не научились врать и терпеть унижения ради дурацкой вежливости. И насчет колбасы моя дочь права. Колбаса у тебя действительно дрянь, Лева. Так что ты, наверное, собирайся, а? Поздно уже, и дети спать хотят. И вообще, как-то не сложился у нас разговор сегодня.
Вера, которая все это время сидела с непроницаемым лицом, вдруг поднялась, подошла к вешалке, сняла с крючка дубленку немыслимого желтого цвета и молча протянула ее гостю. Движение это было настолько красноречивым, что любые дальнейшие комментарии становились излишними.
Гуревич вскочил, схватил дубленку, портфель и, продолжая что-то бормотать о том, что «ноги его здесь больше не будет» и «вы еще пожалеете», двинулся в прихожую, где немедленно запутался в собственных туфлях. Через минуту входная дверь хлопнула.
Вадим поднялся из-за стола, прошелся по комнате, остановился у окна, за которым уже зажглись первые фонари, и вдруг начал смеяться. Сначала тихо, потом все громче, и это был смех человека, который долго держал себя в руках и наконец дал себе волю. Вера, глядя на мужа, тоже не выдержала и фыркнула. А потом они уже хохотали вдвоем, и даже Сонька, которая по-прежнему ничего не понимала, но обожала, когда родители смеются, начала радостно подпрыгивать на месте и хлопать в ладоши.
— Нет, ну ты слышала? — выговорил отец, утирая слезы. — «И колбаса у вас невкусная»! Сонька, золото мое, иди сюда, дай я тебя расцелую! Ты даже не представляешь, что ты сейчас для семьи сделала! Ты этой колбасой его добила, понимаешь? Это была контрольная фраза! Я пять лет ждал повода выставить этого клоуна из дома!
Кирилл стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на веселящихся родителей с легким недоумением. Он ожидал выговора, наказания, может, даже отцовского ремня, о котором ему рассказывали приятели во дворе, но не этого дружного, почти истерического хохота. Мать, отсмеявшись, заметила его растерянное лицо и, все еще улыбаясь, поманила к себе.
— Иди сюда, герой, — сказала она, и Кирилл, помедлив, подошел. — Ты нам, конечно, устроил! Я чуть сквозь землю не провалилась, когда ты заговорил. Но, с другой стороны, — она бросила быстрый взгляд на мужа, и они снова обменялись теми самыми, понятными только им двоим улыбками, — с другой стороны, ты был совершенно прав. Левка Гуревич действительно дурак. Редкостный, законченный, беспросветный дурак. И если бы ты знал, сколько лет мы с отцом терпели его выходки, ты бы понял, почему я сейчас не читаю тебе нотаций. Хотя должна бы. Но не буду. Потому что есть вещи поважнее педагогики, и одна из этих вещей справедливость.
Отец хмыкнул и, достав из серванта пачку печенья, торжественно вручил ее Кириллу.
— Вот, держи, — сказал он. — Это тебе и Соньке. За проявленную смелость и остроту ума. А то, что Гуревич обиделся и больше не придет, — так это, сын, подарок. Ты даже не представляешь, какой щедрый подарок ты нам сегодня сделал. Между прочим, этот тип еще с института считал себя душой любой компании, и никто не решался ему сказать, что душа у него гнилая. А ты взял и сказал. За всех нас. Так что ешь печенье и ни о чем не жалей.
Позже Кирилл, лежа в постели, слышал, как родители на кухне переговариваются вполголоса, и мать вдруг сказала фразу, которая врезалась ему в память на всю жизнь:
— Знаешь, Вадим, мне сейчас даже стыдно немножко. Мы столько лет этого дурака терпели, а ребенок за пять минут разобрался, что к чему. Может, это мы с тобой неправильно живем, а? Может, не надо было ждать, пока одиннадцатилетний пацан скажет то, что мы сами давно должны были высказать?
— Не переживай, — ответил отец, и по звуку было слышно, что он улыбается. — Значит, хорошо мы их воспитали. Если дети умнее родителей, это не стыдно. Это правильно.
А на следующее утро, когда Кирилл проснулся и вышел на кухню, он увидел на столе ту самую, нетронутую палку сырокопченой колбасы, которую забыл Гуревич. Кошка сидела на табурете и, склонив голову набок, брезгливо обнюхивала газетную обертку. Мать, заметив эту сцену, хмыкнула и сказала:
— Вот видишь, даже животина понимает. А мы, взрослые, почему-то нет. Ладно, давай завтракать. И знаешь что? Если когда-нибудь тебе встретится еще один такой «юморист» действуй по обстановке. У тебя отлично получается.