Третьего июля 1942 года Юрий Левитан зачитал по радио очередную сводку Совинформбюро. Она была короткой: «Советские войска оставили Севастополь». Официальное сообщение подводило черту — задача выполнена, долгая и героическая оборона главной базы Черноморского флота завершена. В газетах и в эфире это звучало как поставленная точка. Но у мыса Херсонес бои еще шли.
Там, на узкой полосе выжженной земли к кромке воды были прижаты десятки тысяч людей: краснофлотцы, командиры, бойцы Приморской армии, местные жители. Боеприпасы кончились, пресной воды не было, немецкие самолеты бомбили почти без перерыва. Оглушенные разрывами, в гари и пыли, люди снова и снова поднимались в штыковые атаки. Для них война не закончилась ни в тот день, ни назавтра, ни через неделю.
Развязка стала неизбежной за два месяца до нее — и командование это понимало. Севастополь, при всей мощи своих укреплений, мог держаться лишь до тех пор, пока пульсировала морская артерия снабжения. Майская катастрофа Крымского фронта на Керченском полуострове фактически предрешила судьбу города. Теперь вся 11-я армия Эриха фон Манштейна, одного из самых расчетливых стратегов вермахта, разворачивалась против последнего очага сопротивления в Крыму.
Под Севастополь стянули осадную артиллерию невиданной мощи: 800-миллиметровое железнодорожное орудие «Дора» семитонными снарядами пробивало скальную породу на 30 метров вглубь; 600-миллиметровые мортиры «Карл» крошили бетонные форты в щебень; в небе хозяйничала немецкая авиация, совершая до 1,5 тысячи боевых вылетов в день.
Третий, решающий штурм — операция под кодовым названием «Лов осетра» — начался в первых числах июня. Нацистские бомбардировщики методично топили советские транспортные суда: после гибели теплоходов «Абхазия» и «Грузия» крупные суда в город не ходили. Снабжение легло на боевые корабли, подводные лодки и авиацию. В ночь на 27 июня из Севастополя последним прорвался лидер «Ташкент» — увозя на борту более 2 тысяч раненых и спасенное полотно панорамы первой обороны. После него тонкая нить снабжения оборвалась совсем.
К концу июня пали Инкерманские высоты и Малахов курган. Противник вышел к Северной бухте и взял ее под огневой контроль. Оборона РККА распалась на изолированные очаги. Остатки гарнизона откатились к Камышовой бухте и Херсонесу — к своей последней надежде на эвакуацию.
Чуда не случилось. Эвакуация командования стала самой горькой страницей этой эпопеи. Ставка в Москве оценивала обстановку хладнокровно: прорыв крейсеров и эсминцев Черноморского флота к Херсонесу сквозь минные поля, под непрерывными ударами люфтваффе, означал бы гибель кораблей. Рисковать ударным костяком флота — значило отдать противнику Черное море. В ночь на 1 июля, с санкции Москвы, вице-адмирал Филипп Октябрьский, генерал-майор Иван Петров и старший командный состав покинули обреченный город на подводных лодках и последних транспортных самолетах. Это решение до сих пор вызывает ожесточенные споры, но командиров нужно было сохранить для организации обороны Кавказа, а вывезти всех, кто оставался на мысу, было невозможно.
На берегу остались десятки тысяч человек. Эпицентром их трагедии — и их беспримерного подвига — стала 35-я береговая батарея. В ее бетонных казематах укрывались тысячи раненых, женщины и бойцы, потерявшие связь со своими частями. Поняв, что за ними не придут, эти люди не сложили оружие. Те, кто мог держать винтовку, поднимались в безнадежные контратаки. Матросы срывали бушлаты и в одних тельняшках бросались на пулеметы, предпочитая пулю плену. Последние защитники батареи взорвали ее орудийные башни — чтобы те не достались врагу.
Разрозненное сопротивление в скалах и пещерах Херсонеса длилось до середины июля. Эти люди умирали в безвестности, но своей кровью они оплатили каждый час, который страна выигрывала на южном фланге.
Оставив разрушенный Севастополь, Советский Союз лишил вермахт важнейшего стратегического козыря. Десять месяцев армия Манштейна буксовала в Крыму, неся тяжелейшие потери, — из них 250 дней держался один Севастополь. По замыслу немецкого командования, элитная группировка должна была сыграть решающую роль в летнем наступлении 1942 года: быстро взять Севастополь, переправиться через Керченский пролив на Тамань, ударить в тыл советским войскам на Кубани и открыть дорогу к кавказской нефти — Баку и Грозному.
Но штурм настолько обескровил дивизии вермахта, что 11-ю армию пришлось растаскивать по частям: главные силы ушли под Ленинград, остальное раздергали по другим фронтам. Летнее наступление на Кавказ лишилось мощного таранного удара с севера, и немецкий план был окончательно нарушен. А задержка у стен разрушенного города дала Черноморскому флоту время на обустройство запасных баз. Корабли успели уйти в порты Кавказа — в Туапсе, Поти и Батуми, сохранив основные силы. Позже именно у Новороссийска встанет фронт — город станет щитом, о который разобьется мечта Германии о господстве на Черном море. А кавказские базы станут трамплином, с которого осенью 1943 года пойдет советское наступление: Малая земля, Керчь, крымские степи и Северное Причерноморье.
С момента основания Севастополь был непотопляемым форпостом: кто владел его глубоководной бухтой, тот контролировал весь юг. Поэтому в любой большой войне город неизбежно принимал на себя первый удар. Так было в Крымскую войну, когда войска европейской коалиции увязли в долгой осаде. Защитники точно так же дрались в полном окружении против врага, многократно превосходящего их в технике. Враг захватил город и сравнял его с землей, но эта оборона измотала противника и не пустила его вглубь страны. В 1942 году история повторилась. Город русской морской славы погиб, был стерт с лица земли — но сломал часовой механизм немецкой логистики, считавшейся безупречной. Те, кто навсегда остался в перепаханной снарядами земле Херсонеса, не дожили до победных салютов. Однако именно их мужество заложило фундамент грядущего перелома на Волге и Кавказе.
Севастополь официально пал 3 июля 1942 года. А через 22 месяца город освободили — и Черноморский флот с победой вернулся в свою родную гавань, восставшую из пепла.
Михаил Махровский — колумнист Новое.Медиа, журналист МИА «Россия Сегодня».