22 декабря 1978 года в городе Шахты Ростовской области пропала девятилетняя Елена Закотнова. Через три дня её тело подняли из ледяной воды реки Грушевки — недалеко от моста, по которому дети ходили из школы.
Это было первое из дел, которые позже сложатся в общую папку с надписью «Лесополоса»: пропавший ребёнок, тропа вдоль воды, обрывок следа у берега. К зиме 1978-го у ростовского уголовного розыска ещё не было ни серии, ни единой руки в почерке — было одно тяжёлое убийство и город, требующий быстрого ответа.
Милиция взялась плотно. Опросили жильцов ближайших домов, прошли по одноклассникам, отработали мужчин, у кого были судимости за преступления против детей. В короткий список попал двадцатипятилетний Александр Кравченко — рабочий, живший в том же районе. За плечами у Кравченко была тяжёлая судимость: подростком он получил срок за убийство школьницы в Крыму, отсидел десять лет и вернулся к матери в Шахты.
Формально его уже проверяли. У Кравченко было алиби — жена и её подруга подтверждали, что вечером 22 декабря он был дома. Соседи вспоминали дым из трубы, свет в окнах. Дело сначала повернулось в сторону других версий.
Через полгода к Кравченко пришли повторно. Основанием стала кража белья с чужого двора — эпизод сам по себе мелкий, но он позволил задержать человека и держать его под стражей, пока с ним работали по главному делу. Дальше начинается та часть, из-за которой прокурорское досье по Закотновой будут пересматривать ещё дважды.
По материалам, которые позже изучала группа проверки, следствие получило от Кравченко признание в убийстве девочки. Он подробно описал место, назвал детали, соглашался с картиной, которую предлагали следователи. Затем от показаний отказался. Потом снова подтвердил. Такие качели в протоколах обычно означают одно: человек говорит то, что от него хотят слышать, и меняет позицию, как только рядом появляется адвокат или прокурор.
Жена Кравченко изменила показания. Подруга жены — тоже. Алиби рассыпалось. В деле остались признательные показания, изменённые свидетельства и биография с прежней судимостью «по той же линии». Для суда 1979 года этого хватило.
Первый приговор — высшая мера. Верховный суд РСФСР приговор смягчил: пятнадцать лет лишения свободы. Родственники погибшей девочки и часть общественности написали жалобы, требовали расстрела. Прокуратура внесла протест. Дело вернули на новое рассмотрение.
Второй процесс прошёл жёстче. Приговор — снова расстрел. Ходатайство о помиловании отклонили. В 1983 году Александр Кравченко был расстрелян.
К этому моменту в лесополосах вокруг Ростова, Шахт, Новошахтинска уже находили других детей и подростков. Почерк складывался в серию. Следователи по горячим делам знали дело Закотновой как закрытое эпизодом семьдесят восьмого. В сводках оно шло отдельной строкой — с пометкой «преступник установлен, приговор исполнен».
Именно эта пометка позже станет одной из самых дорогих ошибок советского уголовного розыска.
Когда группа Иссы Костоева получит дело в производство и начнёт заново поднимать первый эпизод, окажется, что в декабре 1978 года рядом с мостом через Грушевку жил и работал ещё один человек. Учитель профтехучилища, тихий, женатый, с двумя детьми. Дом — по Межевому переулку. До моста — несколько минут пешком.
Его тогда проверяли. Приходили с вопросами. Записывали ответы жены. По формальным признакам он выпадал из круга подозрений: семьянин, партийный, работает с детьми, характеризуется положительно. Карточка ушла в общую картотеку проверенных — туда, где к началу восьмидесятых уже лежали сотни тысяч мужчин Ростовской области.
Разбор этой ошибки идёт по двум линиям.
Первая — процессуальная. Признание Кравченко получили в условиях, которые следующее поколение прокуроров назовёт недопустимым давлением: длительное содержание под стражей по мелкому эпизоду, работа с задержанным без адвоката, изменения показаний свидетелей вслед за изменениями показаний обвиняемого. На языке приговора это звучит скучно. На языке дела — человек оговорил себя, следствие приняло оговор, потому что оговор укладывался в удобную версию.
Вторая линия — оперативная. Когда у розыска есть подходящий подозреваемый с прошлой судимостью по профилю, проверка других версий сворачивается быстро. Учителя с Межевого переулка отпустили по простой оперативной логике: рядом уже был готовый обвиняемый, и картина складывалась без него.
Дело Закотновой закроют дважды. Первый раз — приговором 1979 года. Второй — расстрелом 1983-го. Третьего раза не будет: имя настоящего убийцы девятилетней девочки прозвучит в ростовском суде только через много лет, и произнесёт его совсем другой прокурор.
А пока — начало восьмидесятых. В лесополосах вокруг Ростова растёт число тел. По области идёт волна проверок: мужчины с судимостями, мужчины из психиатрических учётов, мужчины, которых видели у автостанций и электричек. Карточка на каждого — тонкая, с фотографией, отметками участкового, результатом опроса. Таких карточек к середине десятилетия наберётся столько, что группе Костоева придётся заводить отдельное помещение под архив проверенных.
Среди этих карточек будет лежать и та, что была заполнена зимой 1978 года на учителя с Межевого переулка. С пометкой «к делу не причастен».
Продолжение — завтра в это же время.
Где, по-вашему, чаще ломается справедливость — в кабинете следователя или в удобной версии, в которую поверили слишком рано?
Подпишитесь на «Записки прокурора» — каждый день три дела: СССР утром, девяностые днём, вечером империя.