— Откройте, Верочка, это я, — раздалось из-за двери тонким, приторно-ласковым голосом. — Я к вам с гостинцем, с пирогом, а вы спите, небось, после ночи.
Вера вздрогнула от звонка, скинула ноги с дивана и не сразу поняла, что это за звук и кто так рано ломится в дверь. Часы на стене показывали половину десятого утра, а значит, она проспала от силы три часа. Ночная смена в приемном покое выматывала так, что даже во сне тело продолжало слышать чужие голоса, стук каталок, писк аппаратов. Она провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть с себя вязкую усталость, и снова услышала настойчивый стук.
— Тамара Петровна? — спросила она сама у себя, поднимаясь с дивана и запахивая старый халат, который давно потерял цвет и форму, но был мягким и родным, как старый друг.
За дверью действительно стояла бывшая свекровь, невысокая полная женщина с уложенными волосами и в пальто, застегнутом на все пуговицы, будто она собиралась не в гости, а на важный прием. В руках она держала пластиковый контейнер, обмотанный сверху цветастым полотенцем, из-под которого пробивался запах свежей выпечки.
— Доброе утро, Вера, — проговорила Тамара Петровна, не дожидаясь приглашения и уже переступая порог. — Я испекла пирог с капустой, твой любимый, помню же. Дай, думаю, занесу, пока горячий.
Вера посторонилась, пропуская гостью, и мысленно отметила, что ничего хорошего этот визит не сулит. За два года после развода Тамара Петровна появлялась у нее от силы раза три, и каждый раз это заканчивалось разговором о деньгах.
Квартира встретила гостью привычным утренним беспорядком. В прихожей стояли два пары детских ботинок, один из которых, тот, что поменьше, был явно тесен, задник продавился, а шнурок давно заменили на резинку, потому что завязывать его уже не получалось. На кухне на столе остались немытые с вечера тарелки, а на веревке за окном сушилось белье, среди которого болтался детский носок с отклеившейся резинкой на пятке.
— У тебя тут как всегда, боевая обстановка, — усмехнулась Тамара Петровна, снимая пальто и вешая его на крючок так по-хозяйски, будто и не уходила отсюда никогда. — А мальчики где, спят?
— Спят, у них каникулы, — ответила Вера, зевая и включая чайник. — Тамара Петровна, я после смены, если можно, покороче.
— Да я на минутку, Верочка, правда на минутку, — замахала руками гостья, но при этом уже усаживалась за кухонный стол, разворачивая полотенце и выставляя контейнер с пирогом на середину стола, как знамя. — Просто соскучилась по внукам, соскучилась по тебе. Все же родные люди, куда деваться.
Вера молча поставила две чашки, зная, что если не даст гостье чаю, та все равно не уйдет, а разговор растянется еще дольше. Усталость давила на плечи, как мокрое пальто, и хотелось только одного, снова лечь и закрыть глаза, но вместо этого приходилось улыбаться и слушать про здоровье, про соседей, про то, как подорожали продукты на рынке.
Она работала в приемном покое городской больницы уже шестой год, с тех пор как родился младший, Матвей. Работала посменно, потому что дневная ставка не покрывала и половины расходов, а график ночь через две давал возможность хоть как-то совмещать работу и детей. После развода с Денисом эта карусель стала еще жестче, потому что теперь она осталась одна с двумя мальчиками в обычной двушке на четвертом этаже без лифта, и никто, кроме нее самой, не привозил детей из школы, не проверял уроки и не варил кашу по утрам.
Развод случился полтора года назад, и с тех пор Денис исправно появлялся в жизни детей ровно настолько, насколько это было нужно для красивых фотографий в социальных сетях. Он забирал мальчиков на прогулку, водил их в кафе с яркими шариками, фотографировал на фоне каруселей и выкладывал снимки с подписями про то, какой он любящий отец. А потом исчезал на месяц, забывая даже позвонить, и алименты приходили с перебоями, то полной суммой, то половиной, то не приходили вовсе.
— Ну, как у тебя дела с деньгами, доченька? — спросила Тамара Петровна, размешивая сахар в чашке, и Вера сразу поняла, что вступление закончилось и начался основной разговор. — Я слышала, ты снова к приставам обращалась?
— Обращалась, Тамара Петровна, — устало ответила Вера, присаживаясь напротив. — А что мне делать, если Денис третий месяц не платит? У меня Матвею ботинки нужны, он из старых вырос, а денег отложенных нет.
— Ой, да ладно тебе, ботинки, — отмахнулась гостья, но тут же спохватилась и заговорила мягче, почти жалостливо. — Я же понимаю, конечно, детям нужно, я же не спорю. Только пойми и ты Дениса. Он же не бездельник какой, он работает, крутится, только у него сейчас период сложный.
Вера молча смотрела на пирог, на его золотистую корочку, и думала о том, что за этой корочкой обязательно скрывается какая-то просьба, потому что просто так, из добрых побуждений, свекровь не приходила уже давно.
— Какой еще сложный период, — сказала она тихо, стараясь не срываться на крик, потому что дети спали за стенкой. — У него машину новую видела в интернете, кроссовер этот, весь фотографируется рядом с ней, как с невестой. А детям на ботинки денег нет.
Тамара Петровна поджала губы, но не растерялась.
— Так это в кредит машина, Верочка, ты же понимаешь, — заговорила она, наклоняясь ближе и понижая голос, будто делилась страшной тайной. — Ему нужно имидж поддерживать, у него же работа такая, с клиентами встречается, ему солидность нужна. А ты со своими приставами совсем парня жизни лишила, счет заблокировали, он теперь и до работы доехать не может нормально, все на автобусах трясется.
Вера почувствовала, как внутри поднимается знакомая усталая злость, тяжелая и вязкая, как то тесто, из которого был испечен принесенный пирог.
— Тамара Петровна, я не с приставами ему жизнь испортила, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Он сам себе испортил, когда полгода не платил ни копейки. У меня дети, им есть надо, учиться надо, а не фотографии красивые с папой на каруселях смотреть раз в два месяца.
— Ну ты уж совсем, — покачала головой гостья, изображая обиду. — Он же их любит, ты не имеешь права так говорить. Просто у мужчин по-другому все устроено, они деньги зарабатывают по-своему, циклами, то густо, то пусто. Ты же сама говорила, что он в бизнесе каком-то новом, в машинах разбирается, скоро подниматься начнет.
Вера промолчала, вспоминая, как год назад, еще до развода, Денис действительно рассказывал про какой-то бизнес с перепродажей автомобилей, про связи, про то, что вот-вот дело пойдет в гору. Тогда она верила, потому что хотела верить, потому что надеялась, что семья еще сохранится, что дети будут расти с отцом. Но бизнес так и остался разговорами за ужином, а семья развалилась тихо, без скандалов, просто в один день Денис собрал вещи и сказал, что устал, что ему нужно пространство, что он еще молодой и не готов всю жизнь провести у плиты с двумя пеленками.
— Тамара Петровна, я устала, — сказала она наконец, поднимаясь, чтобы разлить остывающий чай. — Мне через несколько часов снова на смену. Что вы хотели сказать, скажите уже прямо, без подходов.
Гостья вздохнула, будто ее вынуждали к чему-то неприятному, хотя на самом деле именно этого момента она и ждала с самого начала разговора.
— Я хотела попросить тебя, доченька, отозвать заявление у приставов, — произнесла она наконец, глядя прямо в глаза Вере елейным, почти материнским взглядом. — Дай ему месяц, ну два, чтобы разобраться с делами. Он же выкарабкается, я знаю его, он у меня старается. А как счет разблокируют, так он сразу и долг весь погасит, и вперед еще заплатит, я тебе обещаю.
— Вы мне уже обещали такое, — тихо ответила Вера. — Полгода назад, когда я согласилась подождать с судебными приставами. И что? Он еще три месяца не платил после этого.
— Ну так обстоятельства были, — быстро заговорила Тамара Петровна, — ты же знаешь, как оно бывает, то одно навалится, то другое. Сейчас другое дело, сейчас у него все наладилось почти, только эта блокировка счета все портит.
Вера стояла у окна, глядя на бельевую веревку, на тот самый носок с отклеившейся резинкой, и думала о том, сколько раз она уже слышала подобные обещания. Каждый раз это звучало убедительно, каждый раз хотелось поверить, потому что верить было проще, чем бороться. Но за спиной у нее спали два мальчика, и им нужны были не обещания, а обувь, тетради, кружки, на которые вечно не хватало денег.
— Не могу, Тамара Петровна, — сказала она наконец. — Простите, но не могу. У меня Егору на осень куртку нужно покупать, у Матвея зубы лечить, у меня даже на репетитора по математике для старшего денег отложенных нет. Я не могу больше ждать обещаний.
Тамара Петровна замолчала на секунду, и в этой паузе Вера заметила, как изменилось выражение ее лица, как исчезла елейность, а на смену ей пришло что-то более расчетливое и жесткое, спрятанное до этого за маской заботы.
— Хорошо, — сказала гостья другим тоном, чуть суше. — Тогда давай я тебе помогу, по-своему помогу, раз уж ты такая принципиальная. У меня есть немного отложено, на черный день откладывала, но раз такое дело, дам тебе десять тысяч, только ты заявление отзови.
Вера растерялась. Десять тысяч были совсем небольшой суммой по сравнению с тем, что задолжал Денис, но в ту минуту, после бессонной ночи, после мыслей о ботинках и куртке, эта цифра показалась спасительной соломинкой.
— Тамара Петровна, — начала она осторожно, — а почему вам это так важно? Почему вы готовы свои деньги отдавать, лишь бы я приставов отозвала? Это же не ваш долг.
— Ну как же не мой, — ответила гостья, отводя взгляд на секунду, — я же бабушка, мне тоже больно, что вы враждуете, что дети между вами как между двух огней. Хочу, чтобы у вас с Денисом мир был, чтобы вы могли договариваться сами, без судов, без приставов этих.
Вера почувствовала, что что-то в этой истории не сходится, что за красивыми словами о мире и семье скрывается другая, более простая причина, но усталость и десять тысяч рублей, лежащие где-то на весах внутреннего решения, мешали ей додумать эту мысль до конца.
— Дайте мне подумать, — сказала она, садясь обратно за стол. — Это серьезное решение, я одна ращу двоих, мне нужно быть уверенной.
— Да чего тут думать, — заторопилась Тамара Петровна, доставая из сумочки конверт, будто заранее была готова к этому разговору и знала, чем он закончится. — Вот, возьми сейчас, а заявление завтра отнесешь, я тебе даже провожу, если хочешь, за компанию.
В этот момент, когда конверт с деньгами уже лежал на клеенчатой скатерти между чашками с остывшим чаем, на столе завибрировал телефон Тамары Петровны. Экран засветился, и Вера, сидевшая напротив, невольно увидела имя звонившего, набранное крупными буквами, Денис.
Гостья, не глядя на экран внимательно, привычным движением приняла звонок, но, видимо, второпях нажала не ту кнопку, потому что телефон вдруг заговорил голосом Дениса на всю кухню, громко и отчетливо, как будто он сидел здесь же, за столом.
— Мам, ну ты представляешь, я забрал ее, забрал сегодня! — раздался бодрый, немного хвастливый голос бывшего мужа. — Красавица просто, кроссовер этот, я тебе фотки скину, там кожаный салон, панорамная крыша, все дела! Ребята на работе аж прифигели, спрашивают, откуда деньги, а я говорю, крутиться надо, вот и накрутил!
Тамара Петровна побледнела и лихорадочно зашарила пальцами по экрану, пытаясь то ли выключить громкую связь, то ли вовсе сбросить вызов, но руки ее дрожали, и вместо этого голос Дениса зазвучал еще громче.
— Мам, ты слышишь меня? Я говорю, машину купил! Ту самую, о которой рассказывал! Сегодня же и покатаю тебя, красота просто, а не машина!
Вера сидела неподвижно, глядя на телефон в трясущихся руках свекрови, и внутри у нее происходило что-то странное, будто время замедлилось, будто все звуки квартиры, тиканье часов, шум холодильника, чей-то далекий детский вздох за стеной, слились в один плотный ком тишины, из которого торчал только этот бодрый, довольный голос бывшего мужа.
— Тамара Петровна, — сказала она наконец очень тихо, почти шепотом, — вы же говорили, что у него счет заблокирован. Что ему даже до работы доехать не на что.
Свекровь наконец справилась с телефоном и сбросила звонок, но было уже поздно, слова прозвучали и никуда не делись, они повисли в воздухе кухни вместе с запахом капустного пирога.
— Вера, ты не так поняла, — забормотала она, убирая телефон в сумочку суетливыми, дергаными движениями. — Это, наверное, старая машина, он же давно хотел, может, друзья скинулись, может, в рассрочку какую взял, я не знаю подробностей.
— Не в рассрочку, — ответила Вера, и голос ее стал жестче, чем она сама ожидала. — Он сказал, накрутил денег. Значит, есть у него деньги. Значит, есть на что кроссоверы покупать, а на ботинки детям нет.
Она посмотрела на конверт, все еще лежавший на столе, и вдруг поняла, откуда взялась эта странная щедрость свекрови, эти десять тысяч на черный день, эта настойчивая просьба отозвать заявление у приставов. Тамара Петровна не собиралась помогать деньгами из жалости, она пыталась откупиться, чтобы Денис мог спокойно тратить свои доходы на машины, вместо того чтобы платить долг по алиментам, а десять тысяч были просто мелкой платой за то, чтобы Вера перестала мешать.
— Так вот оно что, — сказала она, отодвигая от себя конверт, будто он вдруг стал горячим. — Вы пришли не помочь, вы пришли купить мое молчание. Чтобы я отозвала иск, а он спокойно катался на новой машине, пока мои дети донашивают старую обувь.
— Вера, ну зачем ты так, — Тамара Петровна попыталась снова придать лицу мягкое, просящее выражение, но теперь оно казалось скорее фальшивым, чем добрым. — Я же хотела как лучше, для всех, чтобы мир был в семье.
— В какой семье, Тамара Петровна? — Вера почувствовала, как усталость сменяется чем-то более острым, будто последняя капля терпения, копившаяся месяцами, наконец пролилась через край. — Нет больше семьи. Есть я и мои дети, и есть человек, который платит алименты, только когда его прижимают приставы, и который тратит деньги на машины вместо того, чтобы кормить сыновей.
Гостья попыталась что-то возразить, начала говорить про то, что Вера все не так поняла, что она сгущает краски, что нужно быть терпимее и добрее к бывшему мужу ради детей, но Вера уже не слушала. Она встала, взяла со стола конверт и протянула его свекрови обратно.
— Заберите, — сказала она твердо. — Мне чужого не надо, тем более такого. Я лучше буду ждать, пока приставы взыщут все до копейки, чем возьму эти деньги в обмен на молчание.
— Вера, ты пожалеешь, — вдруг сказала Тамара Петровна, и в ее голосе впервые за весь разговор прозвучали настоящие, не наигранные нотки раздражения. — Ты настраиваешь детей против отца, ты жадная, ты никогда не умела ценить, что у тебя было. Денис на тебе разорился, а ты еще недовольна!
— Разорился, значит, — усмехнулась Вера, и в этой усмешке было больше горечи, чем злости. — На новой машине. Хорошо разорился, ничего не скажешь.
Она подошла к прихожей и открыла входную дверь, показывая всем видом, что разговор окончен. Тамара Петровна поднялась, поджав губы, схватила пальто и, проходя мимо, бросила последний укол.
— Ты еще пожалеешь, что осталась одна с двумя детьми, без мужской поддержки, — сказала она, застегивая пуговицы. — Гордость свою потешишь, а кто тебе поможет, когда совсем туго станет?
— Как-нибудь справлюсь, — ответила Вера спокойно, хотя внутри все еще дрожало от пережитого напряжения. — Уже справляюсь, между прочим, второй год без всякой мужской поддержки, если вы заметили.
Дверь захлопнулась, и в квартире стало тихо. Вера прислонилась спиной к косяку и медленно съехала на пол, чувствуя, как из глаз наконец текут слезы, которые она сдерживала весь разговор. Плакала она не долго, минуты три, может, четыре, а потом вытерла лицо рукавом халата и пошла на кухню, где на столе так и остался стоять пластиковый контейнер с пирогом, забытый второпях.
Она подняла крышку, посмотрела на золотистую корочку, вдохнула запах капусты и подумала о том, что пирог, наверное, действительно вкусный, испеченный не за пять минут, с любовью и старанием, и что было бы глупо выбрасывать его только из-за того, что человек, который его принес, оказался хитрее и расчетливее, чем хотелось думать. Она отрезала себе кусок, налила остывший чай заново и села за стол одна, слушая, как из детской доносится сонное бормотание младшего сына, который всегда разговаривал во сне, когда ему снилось что-то хорошее.
Егор проснулся первым, вышел на кухню в мятой пижаме, зевая и щурясь от света.
— Мам, а бабушка приходила? — спросил он, увидев на столе непривычный контейнер. — Пирогом пахнет вкусно.
— Приходила, — ответила Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пирог принесла, будешь кусочек?
— Буду, — обрадовался Егор, забираясь на стул. — А почему она так быстро ушла? Я слышал, дверь хлопнула.
— Дела у нее, — коротко ответила Вера, отрезая сыну кусок пирога. — Ешь давай, а то в школу собираться скоро, хоть и каникулы, а режим нарушать не будем.
Сын не стал допытываться дальше, увлекшись пирогом, и Вера мысленно поблагодарила его за эту детскую непосредственность, за то, что дети редко видят подтекст в словах взрослых, если их не заставлять его видеть. Она не хотела, чтобы Егор в свои десять лет узнавал, что отец покупает машины вместо того, чтобы платить алименты, не хотела, чтобы это отравляло его и без того непростое детство без отца рядом.
Следующие дни прошли обычной чередой, работа, дети, домашние дела, но что-то внутри Веры изменилось после того разговора. Она позвонила своему юристу, молодой девушке из бесплатной консультации при центре помощи одиноким матерям, и рассказала о случившемся, о звонке на громкой связи, о признании Дениса про новую машину.
— Это отлично, что вы это слышали, — сказала юрист по имени Оксана, деловито постукивая по клавиатуре где-то на другом конце провода. — Если у него есть деньги на дорогую покупку, значит, доходы у него точно выше, чем он декларирует приставам. Мы можем ходатайствовать о более тщательной проверке его имущества и счетов.
— А это поможет? — спросила Вера, прижимая телефон плечом к уху и одновременно разбирая белье, снятое с веревки за окном.
— Поможет ускорить процесс, — ответила Оксана. — Приставы и так работают, но с такими доказательствами дело пойдет быстрее. Держитесь, Вера, вы все делаете правильно.
Вера повесила трубку и посмотрела на носок с отклеившейся резинкой, который так и лежал в стопке белья, дожидаясь, когда у нее найдется свободная минута его зашить. Она села за стол, достала нитку с иголкой и, пришивая резинку, думала о том, что жизнь состоит из таких вот маленьких дел, из носков, из ботинок, из уроков и обедов, и что никакие красивые машины и фотографии в социальных сетях не заменят этой ежедневной, будничной заботы.
Прошло около трех недель. Вера почти забыла про визит бывшей свекрови, погрузившись в привычную рутину смен и домашних хлопот, когда однажды, возвращаясь с рынка с тяжелыми сумками, она случайно наткнулась в социальных сетях на страницу Дениса, пока ждала автобус и от скуки листала ленту.
Последняя запись была датирована неделей раньше и представляла собой длинный, взволнованный текст без единой фотографии, что само по себе было необычно для Дениса, который обычно выкладывал только глянцевые снимки с яркими подписями. В тексте он жаловался на несправедливость судебной системы, на то, что у него отобрали права за какие-то неоплаченные штрафы, которые накопились еще с прошлого года, и что теперь ему приходится добираться на работу на перекладных, теряя по два часа в день.
Вера прочитала текст дважды, не веря своим глазам. Оказывается, пока он хвастался новой машиной по телефону и покупал кроссовер в кредит, у него параллельно накопился целый ворох неоплаченных штрафов за нарушения, за которые в итоге лишили водительских прав. Красивая машина осталась стоять во дворе без дела, потому что ездить на ней он не мог, а ежемесячные платежи по кредиту, судя по всему, никуда не делись.
Она отложила телефон и невольно усмехнулась, хотя веселого в этой ситуации было мало. Получалось, что человек, который был готов покупать себе дорогие вещи вместо того, чтобы кормить собственных детей, в итоге остался без машины, без прав и, судя по тону сообщения, без особого сочувствия от подписчиков, судя по немногочисленным и довольно холодным комментариям под постом.
Автобус подошел, и Вера, поднимаясь в салон с тяжелыми сумками, подумала о том, что не испытывает особой радости от этой новости, хотя, наверное, должна была бы. Скорее в груди было что-то вроде усталого спокойствия, ощущение, что справедливость иногда действительно находит способ восстановить равновесие, пусть и не так быстро, как хотелось бы, и не так, как это показывают в фильмах.
Спустя еще пару недель она столкнулась с Денисом лично, у выхода из метро, куда он, видимо, направлялся пешком, потому что машины поблизости видно не было. Он выглядел уставшим, помятым, в той же куртке, что и год назад, и, увидев бывшую жену, попытался изобразить привычную беспечную улыбку, хотя получилось у него это неубедительно.
— Вера, привет, — сказал он, останавливаясь. — Как дети?
— Нормально, — ответила она сухо, перекладывая сумку с одного плеча на другое. — Растут. Егору вот на осень куртку покупать надо, а Матвею ботинки, из старых вырос.
— Да, я слышал, — он отвел взгляд, будто разговор о детских потребностях был ему неприятен. — Слушай, я тут с деньгами сейчас не очень, но как только разберусь, сразу закину.
— С деньгами не очень, — повторила Вера, не удерживаясь от короткого смешка, в котором не было ни капли настоящего веселья. — А кроссовер твой как поживает? Катаешься?
Денис нахмурился, поняв, что она в курсе истории с правами, и на мгновение в его лице промелькнуло что-то похожее на смущение, но он быстро взял себя в руки и попытался снова придать голосу небрежную легкость.
— Стоит пока, — буркнул он. — Разберусь скоро с этим делом, восстановлю права. Не твое, вообще-то, дело.
— Не мое, — согласилась Вера спокойно. — Мое дело, чтобы дети были одеты и накормлены. А на чем ты ездишь и на чем не ездишь, меня правда не касается, пока ты платишь то, что должен.
Она хотела было пройти мимо, но что-то заставило ее остановиться и договорить то, что копилось внутри уже давно, с того самого утра, когда Тамара Петровна пыталась купить ее молчание за десять тысяч рублей.
— Знаешь, Денис, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза, — я не желаю тебе плохого, правда. Просто иногда мне кажется, что жизнь сама расставляет все по местам, без моей помощи. Ты хотел машину больше, чем хотел быть отцом, вот и получил машину, которая теперь просто стоит без дела. А я хотела, чтобы у моих детей было все нужное, и как-то справляюсь, хоть и трудно.
Денис ничего не ответил, только пожал плечами и, буркнув что-то невнятное на прощание, зашагал дальше в сторону остановки, ссутулившись под тяжестью то ли рюкзака, то ли собственных нерешенных проблем. Вера смотрела ему вслед несколько секунд, а потом развернулась и пошла своей дорогой, к дому, где ее ждали два сына, немытая посуда, отклеившийся носок, который она так и не успела зашить окончательно, и бесконечный список дел, которые нужно было переделать до следующей ночной смены.
Дома, разбирая сумки на кухне, она достала из шкафчика тот самый пластиковый контейнер, в котором когда-то принесли пирог, и подумала, что нужно бы вернуть его Тамаре Петровне при случае, хотя случая такого, наверное, еще долго не представится. Контейнер она поставила на верхнюю полку, туда же, где хранились старые детские рисунки и прочие мелочи, которые жалко выбросить, но незачем держать на виду.
Вечером, укладывая Матвея спать, она услышала, как сын сонным голосом спросил ее, купят ли они ему новые ботинки, потому что старые совсем жмут и палец болит.
— Купим, солнышко, — ответила она, поправляя одеяло. — В эти выходные обязательно съездим и купим.
— А деньги у нас есть? — с детской прямотой уточнил Матвей, уже почти засыпая.
— Есть, — сказала Вера, гладя сына по голове. — Понемногу, но есть. Мы же справляемся, правда?
— Правда, — пробормотал мальчик и уснул, так и не дождавшись ответа на свой вопрос до конца, потому что ответ этот был для него уже очевиден, как и для его матери, которая давно поняла, что рассчитывать нужно прежде всего на себя, а все остальное, если случится, будет уже приятным дополнением, а не основой той жизни, которую она строила для своих сыновей каждый день заново, вопреки уговорам, обещаниям и красивым машинам, стоящим без дела во дворах чужих равнодушных судеб.