О творчестве Павла Шацкого
В сборнике прозы и поэзии «Победа предков – сила потомков», изданном издательством «Четыре», рассказ Павла Шацкого «Полевая почта» занимает особое место. В нём Великая Отечественная война показана не через масштабное сражение, а через судьбу одного бумажного треугольника, который пробивается к адресату сквозь фронтовую неразбериху, расстояния и равнодушие системы.
Павел Шацкий родился в подмосковной Балашихе, много лет изучал историю родного города и собственной семьи. Поиски могилы деда, красноармейца Антонова, привели его к созданию книги «Личное дело красноармейца Антонова. Балашиха – Наро-Фоминск». Документальная основа чувствуется и в «Полевой почте»: автор соединяет архивную точность с художественной реконструкцией, возвращая прошлому голоса, лица и бытовые подробности.
Главный образ рассказа — письмо. Для семьи Антоновых оно становится почти единственным способом преодолеть войну и почувствовать присутствие Павла Васильевича. Пелагея с трудом подбирает слова, дети добавляют приветы и рисунки, а младшая дочь, ещё не умеющая говорить, словно участвует в послании улыбкой и плачем. Каждый член семьи вкладывает в маленький листок часть себя.
Особую теплоту создают детские детали. Валька сообщает отцу, что помогает матери, и обещает скоро прийти на подмогу. Близнецы рисуют танк, похожий на рогатую гусеницу, солнышко и цветок. Эти наивные изображения противостоят войне сильнее громких фраз: за них, за детский смех и возможность жить Павел Антонов и оказался на фронте.
Но путь письма оказывается почти таким же опасным, как путь солдата. Реформа полевой почты, смена адресов, цензура и перегруженность служб превращают семейную весточку в странника, который может исчезнуть в любой момент. Автор подробно объясняет устройство военной корреспонденции, однако справочная часть не разрушает повествование, а усиливает драму: читатель понимает, сколько случайностей отделяли человека от нескольких слов из дома.
Одной из ключевых фигур становится сержант Васюков, бывший учитель. Его поступок внешне невелик: он тратит свободное время на проверку адресов и перенаправление писем раненым. Но именно это частное проявление человечности меняет судьбу последнего дня Павла Антонова. Васюков не совершает боевого подвига, однако спасает письмо от бездушного штампа «Адресат выбыл».
Не менее выразителен доктор Добронравов. Его фамилия подчёркивает сущность героя, но образ не выглядит схематичным. Уставший врач, ежедневно сталкивающийся со смертью, продолжает видеть в больном не номер в журнале, а отца шестерых детей. Разговоры у койки, попытки ободрить и привычное «нуте-с» возвращают госпиталю человеческое тепло.
Параллель между войной и болезнью развивается на протяжении всего рассказа. Павел Васильевич не участвует в атаке, но почти три месяца ведёт собственный бой. Лекарства названы «тяжёлой артиллерией», а лечение превращается в сражение, которое он, к сожалению, проигрывает. При этом автор показывает: человек может погибнуть не от пули, но его служба и жертва от этого не становятся менее значимыми.
Кульминацией становится момент, когда письмо всё-таки попадает в госпиталь. Павел перечитывает его, смеётся и плачет, рассматривает детские рисунки и засыпает с улыбкой. На следующее утро он уже не проснётся. Эта развязка лишена внешней патетики, но обладает огромной эмоциональной силой: семья не успевает спасти его, однако успевает подарить ему последнее чувство дома.
Финальные страницы возвращают читателя в Леоново, где близкие продолжают писать, не зная о смерти отца. Первое отчётливо произнесённое малышкой слово — «папа» — звучит в тот момент, когда за забором стоит почтальонка с похоронкой. Так автор сталкивает жизнь и смерть в одной сцене: ребёнок только учится говорить, а семья уже обречена услышать страшную весть.
«Полевая почта» — произведение о невидимых нитях, удерживающих людей во время войны. Павел Шацкий показывает, что история складывается не только из приказов и боёв, но и из чужой доброты, детского рисунка, врачебного участия и письма, которое успело дойти. Пока семейные послания хранятся и перечитываются, их адресаты продолжают возвращаться домой.
Книжный обозреватель
Алёна Комиссарова
Полевая почта
Война разделяет, многих – раз и навсегда.
Лучики надежды на новую встречу дарует связь. Проводная, беспроводная, открытая, зашифрованная, просто мобильная – она стала быстрой и надёжной, но не всегда доступной. Именно по этой причине люди по-прежнему пишут письма. Бойцы хранят их в нагрудном кармане, как невидимую «броню любящих сердец»!
В годы Великой Отечественной войны их писали на простом листке бумаги, свернув треугольником, или на почтовой карточке. Писали часто, надеялись застать в добром здравии и известить далёкого адресата о том же. В советских семьях письма хранили, перечитывали, ставили в рамки, передавали по наследству.
Ими жили!
Есть такое письмо и в моей семье. Одно-единственное. Не оттого, что остальные затеряли. Оно и было единственным. Зато каким… Письмо попало ко мне в руки в канун шестидесятилетия Великой Победы. Попало случайно, но неслучайно через десятилетия заронило во мне тревогу, боль и сомнения.
Об этом письме, о написавших, доставивших и прочитавших его людях пойдёт мой рассказ.
В доме Антоновых, январь 1943 г.
Пелагея Антонова подходила к написанию писем с особым вниманием и даже опаской. Тем более что не имела привычки писать. Раньше было некому. До войны жили своим миром, рядом, в одной деревне Леоново Московской области, что на берегу дивной речушки Пехорка. В одном домишке проживала она с мужем Павлом да шестью детьми. В соседнем отец с матерью. Тремя домами далее – родители мужа. А по всей округе, как просыпанный горох, братья да сёстры, кумовья да сваты, коих было бессчётное множество.
«О чём писать-то? Все мысли из головы выпрыгнули», – размышляла Пелагея, глядя на пустой тетрадный листок. Все же обмакнула затёртое перо в фиолетовые чернила, занесла над листком и… замерла. Смотрит на стекающую по перу каплю. Не знает… Аж дыхание перебило.
– Руфа, Руфа! – позвала она дочь, выйдя из оцепенения. – Руфа, ну где ты там? Иди помоги мне батьке письмо-то справить. Одно дело за трудодень подписаться. Совсем другое – на фронт.
Подошла дочь. Села рядом с мамой. Попыталась было забрать перо из разбитых подагрическими шишками рук… Не вышло.
– Мам. Ну ты что? Перо-то отдай.
Мать будто очнулась, расцепила пальцы.
– Фу-ты! Сразу полегчало. А то меня как парализовало с этим пером. Прости, Господи, – сказала она и перекрестилась.
В воздухе повисла тишина.
– Ну, мама, что писать-то?
– Что-что… Что писать? Кабы сама знала, – ответила и замолчала. Через минуту продолжила: – Пиши так: «Здравствуй, дорогой мой супруг Павел Васильевич. Пишем тебе всем большим семейством: твоя верная супруга Пелагея, дочь Руфа, сын Валентин, а также близнецы Вова и Надя. Рядом и наша малышка Поля. Она хоть и не умеет говорить, но улыбается тебе, – медленно, размеренно, будто читая по слогам и чётко расставляя ударение на свой манер, диктовала солдатка. – А вот Зои сейчас рядом нет. Она, почитай, неделю работает в артели. Отшивает фронту всё необходимое. Видела родителей твоих третьего дня. Мама пребывает в добром здравии и передаёт привет. Твой батюшка тоже». Что же ещё сказать-то? – запнулась, закатила глаза в небелёный потолок, будто ожидая подсказки. Однако оттуда помощи не последовало. – Пиши, пиши, Руфа, – затараторила Пелагея Ивановна, на которую снизошло вдохновение. – «Как твоё здоровье? Вот! Не застудился ли? Надеюсь, ты помнишь, что положила тебе три пары вязаных носков. Ждём от тебя весточки. Береги себя!» – закончила она и тяжело вздохнула, затем откинулась на спинку стула. Казалось, что до этого Пелагея была в напряжённом спиритическом сеансе связи с супругом. – Добавь, Руфа, батьке и от себя пару слов. Он рад будет. Да! Главное, адрес потом правильно напиши. Разборчиво, да проверь троекратно, – отчеканила она и вышла к младшей дочери.
Младшая, которую, как и маму, величали Пелагеей, диктовала своё письмо. Говорить она ещё не умела (ей едва исполнился один год), посему просто плакала. Мама откинула занавес, отделявший детский угол. Малышка сидела на ручках у семилетнего брата Вали и отчаянно пыталась вырваться из его объятий. Увидев большую Пелагею, успокоилась, благостно заулыбалась. Через мгновение оказалась на руках у мамы и уже хохотала, когда та делала «козу рогатую»: «Идёт коза рогатая, да за малыми ребятами. Кому молочка даст, а кого забодает-забодает… Вот так! Вот так…» Как только пальцы, сложенные рожками, касались девочки, та заливалась хохотом, иногда переходящим в кашель. Малышка ещё не оправилась от простуды.
В это время Руфа продолжала письмо: «Папа, это пишет Руфа. Ты, главное, бей врага. Мы тебя ждём». Написала бы ещё, но места на листке почти не было. Поставила подпись, принялась складывать лист бумаги в треугольник, но её прервал братец Валька:
– Подожди-ка. От меня батьке напиши, – сказал он, сурово зыркая из-под высокого лба. – Напиши, что мамке я помогаю и воду натаскать, дров нарубить, мусор вынести – всё, как он поручал. Ещё спроси, сколько он фрицев убил, да скажи, чтобы дождался меня. Я скоро на подмогу приеду!
Последние слова были сказаны с такой мужской натугой, будто восемнадцать лет Вальке исполняется не далее как через недели и он уже собрал заплечный мешок с сухарями в дальнюю дорогу.
Руфа улыбнулась, стараясь не выдать свои эмоции и не задеть ими брата. Принялась дописывать на полях, однако последнюю фразу упустила. Намеренно.
– Всё. Написала, – сказала и вновь принялась справлять армейский треугольник.
– А мы? Мы тоже хотим папке написать! – затараторили Вовка и Надя. Они всё делали вместе.
– Да тут и места-то нет. Давайте в другой раз, – ответила Руфа. Но запнулась, не договорила. Близнецы скорчили слезливые рожицы, покраснели и заплакали, разрывая душу на части. Как тут отказать? – Ну ладно. Ладно вам. Простите меня. Идите по очереди нарисуйте что-то для папы на полях, – успокоила Руфа малышей.
Она ещё раз развернула и разгладила бумажный треугольник. Работа закипела. Пыхтя, заливая листок фиолетовыми кляксами, близнецы по очереди принялись рисовать. Вовка изобразил нечто среднее между рогатой гусеницей и танком. Надя улыбающееся солнышко и цветочек.
Наконец письмо было закончено. Красивый треугольник лёг на стол.
Дело за малым – написать адрес.
Это и было непросто. Антоновы отправили в этом месяце два письма, но последнее пришло обратно со странной пометкой: «адресат выбыл». Было видно, что письмо пересылали на другую полевую почту и уже оттуда вернули в Леоново. Это напугало семью. Они засыпали почту вопросами о возможных причинах и успокоились, только получив очередную весточку от Павла Васильевича. Письмо было датировано двадцатым января 1943 года. В нём он давал новые данные для переписки.
Антоновы не знали, да и не могли знать, что события эти происходили в непростой период реформы системы почтовых отправлений. В феврале 1943 года Военный совет изменил систему кодировки фронтовой почты. Ранее отправитель указывал номер полевого отделения, имевший территориальную привязку, и номер части, а также ФИО красноармейца. Теперь надлежало указать пятизначный код полевого отделения. Номер части не вписывали. Причиной реформы стало решение усложнить отслеживание дислокации войск по почтовым отправлениям немецкой разведкой. Тогда фронтовую переписку перехватывали обе стороны. Сопоставляли номера почтовых отделений и частей. В результате и без взятия «языка» можно было воссоздать ориентировочную карту дислокации подразделений противника. Посему почтовые отправления стали одним из желанных трофеев разведывательных групп.
Всё это было, с одной стороны, необходимо. С другой – очень некстати, и на некоторое время внесло неразбериху в почтовых пересылках.
Но вернёмся к Антоновым.
Руфа уже выводила заветный адрес получателя.
– Всё вроде правильно, – проговорила она вслух по слогам, сверяя в третий раз написанное с последней почтовой открыткой отца. Затем перекрестилась, хоть и была пионеркой. – Мама. Я всё написала, запечатала и адрес проверила три раза. Надеюсь, хоть это письмо дойдёт вовремя.
Подошла Пелагея Ивановна, взяла бумажный треугольник с дощатого стола, по складам прочитала адрес, поцеловала конверт. Отпечаток её губ остался невидим. Но он был. Немолодая женщина надеялась, что супруг его почувствует.
– Конечно дойдёт. Теперь точно дойдёт! – сказала Пелагея Ивановна, прижимая письмо к сердцу. – Поди-ка, Руфочка, снеси на почту, пока совсем не стемнело.
Дочь наскоро оделась, сунула ноги в обрезанные валенки на три размера больше и пошла.
Наро-Фоминск, госпиталь № 1814, февраль 1943 г.
– Нуте-с, как вы себя чувствуете? – спросил военврач в сером халате.
Халат когда-то был белым, однако за прошедшую пару сотен стирок он приобрёл характерный оттенок лежалого, мёрзлого и несвежего снега. Да и сам доктор вполне подходил под вышеприведённое описание. Всего двумя годами ранее он был щеголеватым, хоть и немолодым профессором с обширной практикой. Теперь, после шести сотен «стирок», то есть дежурств в госпитале, его бледное лицо с синими кругами под глазами только отдалённо напоминало прежнего франта. Лишь чеховское пенсне и того же типа писательская бородка связывали между собой те два образа.
– Ничего, доктор, – ответил больной, пытаясь привстать в кровати.
– Лежите-лежите, мы не в казарме. У нас другие порядки. Привыкайте. Я ознакомился с направлением на госпитализацию от вашей санитарной группы. Как же вы себя так запустили? – спросил врач. Теперь он присел на край койки больного.
– Сам не знаю. Не обвыкся, видно. Я попал на фронт в декабре 1942-го, в самые морозы. Ноги у меня ещё с юности болят. Я их в 1917 году подморозил. С тех пор и маюсь. Вот и теперь уже на вторую неделю службы крепко застудился. А дальше, как водится… – стыдливо сказал красноармеец Антонов, пряча глаза от неодобрительного взгляда военврача с говорящей фамилией Добронравов.
Тем временем доктор повторно изучал историю болезни: «Диагноз при поступлении: сердечная недостаточность, гангренозная форма рожистого воспаления обеих ног, гидроторакс. Ну, допустим, сердечная недостаточность вторична по отношению к воспалению. А гидроторакс?» – размышлял военврач, разгадывая ребус тяжёлого анамнеза.
– Павел Васильевич, – обратился он к красноармейцу, – с ногами и сердечком понятно, а что скажете по лёгким или проблемам с почками? Были они на гражданке? Мне нужно понять природу скопления жидкости в лёгочной ткани. Возможно, у вас есть какие-то хронические заболевания, не указанные в истории болезни.
Боец улыбнулся:
– Да болячек-то хватало. Я через них и срочную не служил. Вот сейчас, уже за сорок лет, первый раз порох понюхал. С почками всё нормально. А вот с лёгкими проблемы были.
– Понятно, – буркнул доктор, вписывая что-то в тетрадку.
Эти два непохожих друг на друга человека просидели, толкуя о болезнях, врачах, семьях и войне, более получаса. Со стороны могло показаться, что они знакомы бóльшую часть их жизни и теперь, по обыкновению, после не столь долгой разлуки решили обменяться последними новостями, так сказать, сверить часы. Однако это была их первая встреча.
Павел узнал, что доктор Добронравов родом из Богородска (ныне Ногинск) и бывал в его родной Балашихе несколько десятков раз. Он гинеколог, имел до войны хорошую практику, но с войной пошёл иной запрос на общую специализацию, и теперь доктор занимается всем, кроме гинекологии.
Павел рассказал доктору, что у него большое семейство и хозяйство. Работал на заводе оборонного значения. Первый год войны готовил предприятие к эвакуации, комплектовал и отправлял эшелоны со станками и агрегатами по новым адресам в Куйбышев и Уфу. Сам же в эвакуацию с предприятием не поехал – остался в Подмосковье, потому как ожидал, что супруга разрешится родами к декабрю 1941-го. Так и вышло.
– Тогда, в декабре 1941-го, на западе наши начали гнать фрица. А на востоке, в Леоново, моя младшая дочь прорывалась на свет. Супруга тогда сильно заболела, мы опасались худшего, уж больно слаба была… Но всё обошлось, – произнёс Павел.
– А где супруга рожала? – спросил доктор.
Павел замялся…
– Да вы уже не осерчаете, доктор? Рожали-то мы дома. Тёща тогда смекнула, что в больнице да госпитале не до бабских дел. С фронтов много обмороженных, раненых привезли. Все коридоры были койками уставлены. Многие сутками на носилках в приёмном лежали. Ну и отговорила меня везти Пелагею. Говорила: «Смекни сам. До неё ли там. Мы и сами управимся, с Шурой-повитухой, почитай, с десяток родов приняли. А у Поли это шестые, и все детки здоровы-живы», – рассказывал боец, покашливая, будто для связки слов. – Тёща у меня бойкая. Ей бы дивизией командовать. Ого-го! Да и тогда права была! Справились! И дочки старшие помогли, Зое уже 15 было, Руфе 13, – сказал и замолк. Потом печально, едва слышно добавил: – Как они там?
Взгляд бойца погружался вдаль, сквозь переполненную больными палату. Казалось, что за окнами он видел своих дочерей и супругу.
– Да, батенька мой, богатый вы человек! – вернул его в реальность голос доктора.
Павел осёкся. Удивлённо посмотрел на военврача.
– Не замечал я за собой особого богатства-то.
– Так ведь не всё то золото, что блестит. Дети – вот основное богатство! А у вас их шестеро! Нам вот с Ниночкой (это супруга моя) не посчастливилось. Бог не дал. – Доктор снял пенсне, незаметно смахивая слезинку. – Это, батенька, не что иное как жизненный парадокс. Сам принял более семи сотен родов, а детей не имею. Как это говорится в русской поговорке: сапожник без сапог! То-то и оно. Ну а тёща ваша молодец, правильно решила. Я понял, что и опыта у неё в родовспоможении не меньше моего. – Доктор рассмеялся и поспешил удалиться в ординаторскую. – Будем вас, товарищ Антонов, ставить на ноги. Будем! Вы ещё очень нужны своим детям, – крикнул он, больше не оборачиваясь.
Больной проводил доктора взглядом и откинулся на подушке. Разговор дался непросто: «Надо же… Земляка встретил. И какого человека – доктора! А с красноармейцем так запросто сел на кровать побалакать», – размышлял Павел. В размышлениях и заснул. Сон ведь – первейшее из лекарств. После пенициллина, конечно.
Наро-Фоминск, госпиталь № 1814, три недели спустя
– Нуте-с, батенька, что-то вы не радуете нас результатами борьбы, – начал разговор доктор Добронравов. – Мы вам на позиции и «тяжёлую артиллерию» подкинули. Вот, посмотрите-ка, два курса крустозина, один курс грамицидина С, это пока самые лучшие антибиотики, которыми мы располагаем.
Результаты осмотра явственно подтверждали слова лечащего врача. Боец Антонов почти по всем позициям проигрывал бой своему печальному анамнезу. Казалось, оставалось всего несколько шагов до начала развития полноценной гангрены. А там последствия понятны – ампутация. Но и её он едва ли выдержит.
– А где термометрия? Где записи об истории измерения температуры за последнюю неделю, я вас спрашиваю? Сестра, вы меня вообще слышите? – вышел из себя и закричал доктор. Спешным шагом он двинулся в ординаторскую. – Это же чёрт знает что! – доносилось из-за захлопнутой со стеклянным дребезгом двери кабинета.
Больные переглядывались.
– Первый раз вижу военврача в таком расположении духа. Я, признаться, и подумать не мог, что он бывает таким грозным, – сказал красноармеец Антонов, обращаясь к соседу по койке.
– Добрый доктор Айболит-то? О-о, дружище, ещё как может. Он тут раз майора медицинской службы как студентика на зачёте мочалил. Всё отделение слушало. Стёкла в дверях тряслись, чуть не полопались, – ответил сосед и сорвался в свистящий кашель, сложившись под его раскатами в три погибели.
Сосед лежал здесь уже второй месяц. Знал все порядки и всех врачей. Как и Павел, он долго не радовал доктора Добронравова результатами, но теперь были видны улучшения.
Через час «добрый Айболит» вернулся. Он говорил ободряюще:
– Это что же, батенька, письмецо пишете? – спросил он.
– Да. Вот достал почтовую открытку. Пишу жене и детям. От них только нет весточки. Может, случилось что, не знаю, – с немалой досадой ответил Павел.
– А вы пишите! Письма – это ведь как вода. Жизненные барьеры их могут сдерживать. Они будут копиться, пока в один прекрасный день не прорвут ту преграду и не истекут все разом бурным потоком к своему адресату.
Доктор по обыкновению присел на край кровати, привычным движением ухватил запястье больного, отмеряя слабый пульс. Красноармеец отложил почтовую открытку с изображением князя Александра Невского. Оба молчали, пока доктор не мотнул головой, что означало: измерения закончены.
– Ну, доктор, я вижу, вы не просто так пришли. Не томите, – предварил разговор Павел. – Похоже, мои дела плохи?
Военврач не ожидал наступления в диалоге. Замялся.
– Да… Не буду скрывать! Всё говорит о том, что лечение не даёт должного результата. Мы потеряли драгоценные полторы недели до вашего поступления в моё отделение. Но всегда есть шанс. Есть он и у нас. – «Айболит» снял пенсне, протёр его полой халата. Все знали, он так делает в затруднительных ситуациях. – Завтра я перевожу вас в гнойную хирургию. Попробуем глубоко почистить ваши раны. Возможно, потребуется нечто большее. – Павел хотел было возразить, однако доктор строго его остановил: – Красноармеец Антонов, не спорьте со старшими по званию.
В воздухе повисла неловкая тишина. Дорога в гнойную хирургию в поверье местных больных не предвещала ничего хорошего. «А нечто большее, это что – ампутация? Стопу отнимут, по колено или выше?» – крутились мысли в голове бойца Антонова, да так громко, что опытный доктор их прочитал.
– Нуте-с, ничего не поделаешь. Будем надеяться… А сейчас пишите. Пишите жене, вашим деткам, маме, – сказал доктор, протягивая руку для рукопожатия больному.
Затем он быстрым шагом засеменил в ординаторскую выправлять документы на перевод.
Павел Васильевич же заполнил формуляр отправления и принялся писать очередное письмо жене и детям:
«6 марта 43. Здравствуй, дорогая жена Полина!
Привет детям, а также привет отцу, матери и сёстрам…»
Запасной артиллерийский полк № 33, войсковая часть 258, февраль 1943 г.
В штабе полка было непривычно тихо, но суетно. Все ждали новой команды по передислокации войск ближе к западным рубежам фронта. Улучив несколько спокойных дней, войсковые подразделения приводили в порядок свои дела: проверяли и комплектовали снаряжение и вооружение; выверяли бумаги по личному составу (выбывшему или поступившему на доукомплектование); завершали сортировку военной корреспонденции для дальнейшей пересылки.
– Так, Васюков, свези-ка вот эту стопку к почтарям. В ней письма раненых, выбывших из расположения части и проходящих лечение в госпиталях. Там знают, что с ними делать, – скомандовал молодой старлей в новенькой отутюженной форме.
По всему видно, то были первые месяцы его службы.
– А что они делают с такими письмами? – не праздно переспросил Васюков.
– По убитым возвращают отправителю с пометкой «Доставить невозможно». Позже родным направят похоронное уведомление по установленной форме. По раненым, скорее всего, вернут с отметкой «Адресат выбыл». Позже солдат сам из госпиталя напишет новый адрес для почтовых отправлений, – казённо отчеканил старлей, полируя хромовые сапоги старой портянкой.
Сердобольный Васюков задумался:
– А если номер госпиталя известен для пересылки из части?
– Если известен, могут сами перенаправить по месту излечения.
– Вон оно как работает, – ухмыльнулся сержант. Затем сгрёб бумажные треугольники и почтовые открытки в свой вещмешок и отправился к почтарям.
В землянке почтарей было тепло, тихо и уютно. В свете коптилки сидели двое, выскребая остатки мяса из жестяной банки с тушёнкой. Открывали, так сказать, «второй фронт».
– Парни, меня направили письма раненых доставить из 258-й части. Куда их? – спросил сержант Васюков, тяжело сглатывая слюну. У него с полудня не было в брюхе ни глотка горячего чая, ни ложки каши. Не говоря уже о тушёнке.
– Кидай на стол, – сказал старший из почтарей. Отпил из парящей кружки добрый глоток армейского крепкого чая.
Сержант прошёл внутрь. Аккуратно выложил содержимое вещмешка на стол, которым почтарям служили два ящика из-под 122-миллиметровых снарядов, и собирался было выйти, но, приоткрыв брезентовый полог, остановился в створе дверного проёма.
– А что вы с письмами раненых будете делать? Перешлёте в госпиталь?
– Нет. На это сейчас времени не имеем. Поставим отметку и вернём отправителю, – ответил младший из почтарей.
– Да закрой ты полог, шкура, весь блиндаж выстудил! – крикнул старший.
Васюков вышел, но сразу развернулся обратно, опустив наконец край полога.
– А если я вам помогу? У меня есть два часа от обеда. Я сам могу сверить данные по личному составу и перенаправить отправления по госпиталям. Если не найду данных, оставлю отдельно. Я справлюсь. Я бывший учитель, мне с журналами и бумагами привычно работать. Ну? Так что, а?
– Не положено, – поспешил ответить младший.
– Ладно, не рявкай, мал ещё, – осадил его старший. – Пусть пишет, коли время лишнее имеется. Там на столе журнал в зелёной обложке «Выбывшие на излечение». Бери осторожно. Смотри, если кому скажешь, что тебя до информации допустили… – завершил старший, ставя жирную точку огромным кулачищем.
Сердобольный бывший учитель кивнул, мол, понял, и принялся за работу.
Как в школьные годы, он пробегал по журналу регистрации убывших к местам излечения в госпиталя, выискивая нужные фамилии. Двумя годами ранее он определял таким методом «счастливчиков», вызывая их к доске. Теперь отыскивал счастливчиков, которым мог перенаправить драгоценную весточку из отчего дома.
«Сидоров А. П. Так, куда направлен боец Сидоров? Саввин, Савушкин, Свиридов. О, вот и боец Сидоров А. П. Выбыл по ранению в живот в госпиталь № 1814 города Наро-Фоминска», – говорил про себя добровольный помощник. Следом вписывал новый адрес отправления и зачёркивал прежний.
Далее шли красноармейцы Мамонтов, Старовойтов, Кузьмин и ещё три десятка солдат и сержантов с русскими, татарскими, еврейскими и прочими фамилиями многонациональной Советской державы. Всем этим бойцам сегодня повезло: письма, адресованные им, получили новые ориентиры полевой почты, как вторую пару крыльев, чтобы долететь до них по месту излечения.
Параллельно росла стопка писем, подлежащих возврату в тыл. Трёх красноармейцев Васюков так и не отыскал, ещё пять пополнили промежуточный итог безвозвратных потерь – были внесены в скорбный журнал с названием «Список личного состава скончавшихся от ран и болезней в эвакогоспитале 1814».
«Похоже, это последнее письмо. “Антонов П. В., пишет тебе деревня Леоново”», – Васюков скользил по списку фамилий, которые сначала шли в алфавитном порядке, но ближе к концу были записаны вразнобой.
– Где же ты, Антонов? – сказал он вслух, чем привлёк внимание почтарей, продолжавших чаёвничать.
Они уже и позабыли о нежданном добровольном помощнике.
– О! А ты что же, ещё здесь? Ну-ка, давай заканчивай! Нам уходить пора, не можем тебя тут со штабными журналами одного оставить, – прикрикнул старший.
– Сейчас-сейчас, последнее письмо осталось, – ответил Васюков и продолжил судорожно искать. Один лист, второй, третий… Пошёл по второму кругу.
«Неужто останешься без весточки из дома? Ну! Где ты, Антонов? Отзовись», – мысленно обращался он к незнакомому бойцу.
Рука с письмом уже потянулась в сторону скорбной стопки. Весточка для Антонова могла стать девятой из ожидавших очереди на получение штампика «Адресат выбыл». Но…
– А! Вот ты где. Спрятался за сержантом Захаркиным. Ну, давай, выходи к доске, расскажи нам о… – бормотал Васюков, повторно сверяя данные отправлений. Он вписал новый адрес того самого госпиталя на берегу реки Нары.
Так и леоновский бумажный треугольник получил вторую жизнь. Записанный рукой Руфы адрес получателя был перечёркнут, а поверх него учительским каллиграфическим почерком написано: «г. Наро-Фоминск, госпиталь № 1814».
Наро-Фоминск, госпиталь № 1814, 25–26 апреля 1943 г.
Жуткое это место – отделение гнойной хирургии.
Для многих его двери становятся отправной точкой в иной мир. Однако немало и тех, кто среди душного, сладковато-рвотного запаха гниения обретает шанс на возвращение к жизни. И пусть в этой жизни они будут лишены руки или ноги, может, даже по колено или до самого бедра – всё лучше, чем отправиться на корм червям. Им-то и так хватает человечины. Вдоволь закормила их эта проклятущая война за неполных два года.
Красноармеец Антонов пересёк врата этого отделения в начале апреля. Здесь были другие врачи, сёстры, соседи по койке. Однако земляк из Купавны не забыл его. Несмотря на нечеловеческую занятость, навещал Павла. Заходил он и в ординаторскую, поговорить по душам о перспективах больных, переведённых к хирургам.
Кто-то шёл на поправку, двоих вернули обратно к «доброму доктору Айболиту». «А вот по Антонову, к сожалению, дают неутешительный прогноз», – рассказывал он коллегам, возвращаясь в отделение.
И действительно, раз от раза Павел Васильевич будто догорал. Казалось, что огонёк его жизненных сил почти сошёл на нет, фитилёк едва тлел, утопая в оплывшей восковой лужице.
В тот день доктор пришёл к своему почти земляку. Было уже поздно. Павел Васильевич спал. Его измученное серое, исхудавшее лицо было покрыто испариной. Температура и воспаление выжигали его последние силы даже во сне. Однако уставшее лицо было отмечено доброй улыбкой.
– Вероятно, видит хороший сон! – произнёс Добронравов мягким отеческим голосом.
– Здравствуйте, доктор, – тихо сказал больной с перевязанной головой. – Он сегодня молодцом. Представляете, получил-таки письмо из дома. Перечитывал его раз пять. Уж и смеялся, и плакал, да и уснул спокойно.
Доктор увидел в руке земляка тетрадный листок, расписанный убористым, круглым и красивым почерком. По полям страницы ехал танк, скорее похожий на рогатую гусеницу. С другой стороны – солнышко с детской улыбкой и цветочком.
– Ай, как хорошо! Это очень хорошо. Я же говорил, что письма – как водный поток. Сметут преграду и придут к своему адресату. Вот и ты дождался весточки из дома, красноармеец Антонов. А теперь спи, на всё воля Божья, – убаюкивающе сказал доктор, привычно измеряя температуру больного прикосновением.
Он сел на край пружинной кровати, не вызывая ни единого скрипа. Так мог только он, добрый доктор Добронравов. Вновь проверил пульс. В этот раз его чуткие пальцы едва ухватывали нитевидные, слабые колебания жизненных сил: «Непонятно… Не то я старею и теряю хватку, не то жизнь уходит из этого кровеносного русла. Жаль. Очень жаль», – думал он, осторожно поднимаясь с кровати.
– Ну, я пойду. А вы выздоравливайте, товарищи. И передайте Павлу Васильевичу, что я заходил проведать. Передайте, когда он проснётся… если проснётся, – обратился он к соседям по койке. Последняя фраза была сказана едва слышно. Скорее, самому себе.
К сожалению, «Айболит» был прав.
Павел Васильевич не проснулся следующим утром.
Двери гнойной хирургии не стали для него вратами к возрождению.
Почти три месяца неистовой борьбы. Почти три месяца ожидания весточки из дома. К счастью, вторая задача увенчалась успехом, и в последний день жизни он узнал, что в деревне Леоново всё идёт своим чередом. Дети растут и скучают, все здоровы, старшая дочь вышла на работу, а младшая, агукая, передала последний привет любимому папе.
В тот же день дежурная сестра внесла в историю болезни последнюю запись о службе красноармейца Антонова. В журнале со страшным названием «Именной список состава, умерших от ран и болезней в период боевых действий в эвакогоспитале № 1814» бисерным почерком заполнила ещё одну строку: «кр. Антонов П. В., умер 25.04.43 г. Причина смерти: сердечная недостаточность, гангренозная форма рожистого воспаления, гидроторакс».
Деревня Леоново, апрель – май 1943 г.
Отрывной календарь на стене избы уже давно возвещал, что пришла весна. В марте ею ещё и не пахло. Зато в апреле о потеплении пела весёлая капель, щебет птиц и журчание ручьёв. До срока набухли и едва проклюнулись почки на вербе у калитки.
«Весна! Слава Богу, – думала Пелагея Антонова, глядя в оконце. – Теперь моему Паше и другим солдатикам всё легче будет…»
За прошедшие месяцы Антоновы получили всего одно письмо от главы семейства. Из него и узнали, что Павел Васильевич попал в госпиталь. Ни диагноза, ни прогноза – понимай как знаешь. Одно было ясно: угодил он туда не по ранению.
«Знать бы, что с ним? Чем заболел? Видно, писатьто нельзя об этом. Эвон, штамп красуется “проверено военной цензурой”. Может, он и писал в прошлом письме, что с ним стряслось, а та цензура и не пропускает». – Пелагея Ивановна разглядывала карточку военного отправления. То самое письмо.
На пожелтевшей открытке был портрет князя Александра Невского, подле которого знакомым разборчивым почерком было написано:
«куда: д-ня Леоново
кому: Антоновой Пелагее Ивановне».
«Уже хорошо, что не ранен. А коли болеет, то вылечат. У нас врачи хорошие. Разных на ноги ставили», – успокаивала она сама себя, прижимая карточку к груди.
Затем вновь принялась читать: «За пребывание в госпитале я не получал от вас ни одного письма, да и в части был, тоже не получал. Не знаю, чем объяснить ваше молчание. Пишите чаще, ведь сами знаете, как тяжело лежать, да ещё не зная, как живёте вы…» – перечитывала Пелагея.
Эти слова с каждым разом всё тяжелее отдавались болью в сердце. Не хватало воздуха. Она поспешно расстегнула ворот старого платья и, глубоко вздохнув, стянула платок:
– Как же не получал? Как? Мы же с Руфой и Зоей каждую неделю по письму, а то и по два писали. Отец с матерью пишут. Сёстры твои пишут. А ты не получал, – обращалась она к мужу срывающимся от волнения голосом. – Что же это делается, как же так? – силилась понять разбитая горестными мыслями солдатка.
Только за последние две недели почта вернула, будто отрыгнула, обратно два почтовых отправления семьи Антоновых. На одном «красовалась» фиолетовая печать «Адресат выбыл», на втором – «Доставить невозможно». Как пощёчина. Будто писали сами себе. Очевидно, что в этот раз не было рядом сердобольного бывшего учителя, ныне штабного сержанта, который был готов потратить час своего времени и переслать вымоленные почтовые треугольники по госпиталям. Кому-то показалась проще шлёпнуть фиолетовый штампик, как плевок: «Пусть сами разбираются».
К концу апреля снег почти растаял, однако в низинах и вдоль тенистых участков ещё лежали тяжёлые, уже не белые, съёжившиеся снеговые кучи.
В этот день Пелагея Ивановна в мужниных сапогах и телогрейке раскидывала остатки снега вдоль дорожки, ведущей к дому. Теперь всё сама – и снег убрать, и дров наколоть, и воды натаскать.
Вечером, когда Зоя пришла с работы, всё семейство уселось за стол: Пелагея Ивановна, старшая дочь Зоя (16 лет), дочь Руфа (14 лет), сын Валентин (8 лет), близнецы Володя и Надя (по 5 лет) и младшая Пелагея, которой едва исполнился 1 год и 4 месяца.
Первым делом взялись писать письмо папе. Перо вновь было в руках Руфы. Пелагея Ивановна диктовала неизменно по слогам, будто учитель на проверочном диктанте в младших классах:
– Значит, так, пиши, Руфа: «Здравствуй, дорогой мой супруг, опять пишем тебе всем семейством. Очень обеспокоены твоими словами об отсутствии писем из дома. Знай, что пишем тебе регулярно и мы, и родители, и сёстры». – На этих словах солдатка прервалась. Вышла во двор. Вернулась через пару минут с покрасневшими, но сухими глазами. Продолжила:
– Пиши, Руфа, пиши, дочка. «У нас совсем уже весна. Скоро будем сажать картошку. Надеюсь увидеть тебя, может, дадут тебе отпуск при выписке…» – Не отличавшаяся в жизни сентиментальностью, Пелагея не смогла закончить фразу. Поспешила во двор. Выходя, сказала:
– Валя, хочешь сам папе написать?
– Спрашиваешь! Конечно, – ответил Валька, поторапливая Руфу освободить для него табурет. Уселся, неловко взял перо и принялся старательно, но по-мальчишески небрежно выводить каракули. Как умел: «Здравствуй, папка. Пишит тебе Валька…» – успел вывести он.
– Ну ты и грамотей! Не «пишит», а «пишет», – поправила его Руфа.
Девочки засмеялись. А мальчик, огрызнувшись, как волчонок, у которого хотят отобрать косточку, лишь съёжился над листком бумаги, словно над добычей. Прикрыл его спиной ото всех. Продолжил писать.
Больше смеяться не стали.
За ним уселась Надя. Руфа положила её махонькую ладошку на лист бумаги и обвела поверх письма. Внизу подписала: «Надя тебе шлёт свою ладошку».
Вовка в очередной раз нарисовал танк. Теперь он уже меньше походил на гусеницу.
На этом с письмом закончили.
Пелагея Ивановна вернулась в дом, когда Руфа начала умело складывать треугольник. Прочитала, перекрестилась, поцеловала малышей:
– Ну вот, все папке приветы оставили. Молодца. Теперь будем ужинать.
– Папа… – неожиданно чётко произнесла маленькая Поля, вцепившись в мамин подол.
– Что ты сказала, что? – опустилась Пелагея на колени.
– Па-па… – по слогам, отрывисто сказала младшая дочь, отчётливо выделяя каждую букву короткого слова. – Папа.
Пелагея Ивановна заплакала:
– Ну вот. Теперь точно все передали привет. Ты слышишь, отец, слышишь? – почти закричала она, раскатисто, будто ожидала гулкого эха из пещеры.
В это время они ещё не ведали, что за околицей, вцепившись озябшими руками в их заборчик, стоит и не решается войти почтальонка. Так звали в деревне Раю, Раечку – почтальонка. Она приносила то хорошие, а то и худые вести (миловала или карала). Оттого и смотрели на неё с надеждой и страхом.
В этот момент в её сумке оставалось только одно письмо. Она сберегла его напоследок. Так и лежало оно на дне тяжёлым грузом и возвещало о вдовьей доле Пелагеи Антоновой на всю оставшуюся жизнь.
Послесловие
– Почтальонка, почтальонка,
Ты снимай свою суму.
– Не могу снимать сумы, не могу снимать сумы,
Там на донце похоронка, не могу читать, кому.
Там на донце похоронка, не могу читать, кому.
Дмитрий Сухарев
Груды солдатских треугольников, похоронных извещений тоннами драгоценного груза разнесли наши «почтальонки» за годы Великой Отечественной войны. Вероятно, нет в нашей стране ни одной семьи, не вовлечённой в этот суровый поток военных отправлений.
Моя семья не является исключением.
То самое письмо красноармейца Антонова, написанное им в эвакогоспитале 1814, стало последней весточкой от супруга и отца. Последней весточкой от моего дедушки.
Остаётся надеяться, что и он получил-таки ответ. Прочитал те самые слова: «Здравствуй, дорогой мой супруг Павел Васильевич. Пишем тебе всем большим семейством…» Полюбовался в письме и на неуклюжие рисунки младших детей Володи и Нади – цветочек и танк, что ехал по бумажным полям и был больше похож на рогатую гусеничку.
Услышал первые слова, произнесённые младшей Полюшкой: «Папа, папа…», – уже на небесах.
В наш век интернета и общедоступной мобильной связи письма остаются самым верным способом поделиться душевной теплотой с родными и близкими, вставшими на защиту Отечества. Их можно перечитывать многократно, они согреют сердца бойцов в нагрудном кармане, не зависят от уровня заряда телефона и не пропадут из памяти, как СМС.
На страницах писем наши воины смогут почувствовать прикосновения и теплоту.
Давайте напишем своим родным и близким. Ведь письма как вода: накопятся и пробьют дорогу к адресату. Так сказал добрый доктор Добронравов – военврач эвакогоспиталя 1814.