Первый вечер в Тоскане. Часы показывают девять, я уже успела тихо перекусить бутербродами у себя в комнате, потому что решила: ужин отменили. И тут Лучана зовёт к столу.
За месяц жизни в итальянской семье я полюбила многое: запах базилика на кухне, звон колоколов в полдень, привычку никуда не спешить. Но кое-что так и осталось для меня чужим. Семь вещей, с которыми я не смирилась, хотя очень старалась.
Ужин в девять вечера
В Москве я ем последний раз часов в шесть-семь. К девяти мой желудок уже спит. А у Россетти в девять всё только начинается.
И это не просто «сел, поел, встал». Сначала antipasti, потом primo (паста или ризотто), за ним secondo с гарниром, потом сыр, фрукты и, конечно, кофе. Я насчитала однажды шесть перемен блюд. В среду. Обычную среду, не праздничную.
На выходных, когда приезжали родственники, стол растягивался часа на два с половиной. Я честно пыталась есть наравне со всеми. Получалось через силу. Засыпать с полным желудком в одиннадцать я так и не научилась.
Холодный дом зимой
Вот к чему я вообще не была готова. В России мы привыкли к горячим батареям с октября по апрель: зашёл домой, снял куртку, ходишь в футболке. В Италии всё устроено иначе.
Отопление включают по расписанию: несколько часов утром и несколько вечером. В промежутках квартира остывает, а кафельный пол в ванной превращается в ледяной каток. Я ходила по дому в шерстяных носках и пледе на плечах. Лучана смотрела на меня с искренним недоумением и повторяла: «Ma non fa freddo!» Ей не холодно. Мне холодно.
А ещё окна. Красивые, деревянные, со ставнями снаружи. И совершенно негерметичные. Ветер гулял в щелях, а я вспоминала свои стеклопакеты на Бабушкинской с нежностью, которой раньше не испытывала к пластиковым рамам.
Кофе по правилам
Капучино после обеда? Нет. Латте вечером? Ни в коем случае. Молоко в кофе после полудня в принципе не обсуждается.
Итальянцы пьют капучино только утром. После еды полагается эспрессо. И не из большой кружки на диване, как я привыкла в Москве, а стоя у барной стойки, за полторы минуты. Марко, старший сын Лучаны, увидел, как я делаю себе капучино в три часа дня. Посмотрел с таким лицом, будто я совершила что-то непоправимое.
Я спросила: почему нельзя? Он пожал плечами. «Così non si fa.» Так не делают. Объяснений нет, просто правило.
К концу месяца я стала пить эспрессо стоя. Но без удовольствия.
Все говорят одновременно
Семейный обед у Россетти напоминал репетицию оркестра, где каждый играет своё произведение. Мама спрашивает про работу, папа комментирует новости, Марко спорит с сестрой Кьярой, бабушка Джузеппина рассказывает про соседку. Всё это одновременно, на повышенных тонах и с размахивающими руками.
В России мы тоже не самые тихие. Но итальянцы берут другой уровень. Они проживают каждую фразу телом: руки летают, стулья скрипят, посуда звенит. Первые дни я была уверена, что они ругаются. А потом поняла: так они обсуждают, куда делся пульт от телевизора.
Вклиниться в разговор невозможно. Пока набираешь воздух, чтобы вставить слово, тема успевает смениться дважды. За месяц я к этому не приблизилась.
Город вымирает в обед
В два часа дня улицы пустеют. Магазины закрываются, аптека на замке, булочная тоже, даже почта.
Riposo, обеденный перерыв, длится до четырёх, а иногда до половины пятого. Когда мне срочно понадобился пластырь в три часа дня, я обошла полгородка. Открытую аптеку нашла минут через двадцать, и фармацевт посмотрел так, будто я его разбудила лично.
В Москве я могу зайти за лекарствами в два ночи. Здесь в два дня это уже квест. Разница ощутимая.
Мамма решает всё
Лучане шестьдесят два. Невысокая, энергичная, с короткой стрижкой и взглядом, от которого даже кот послушно слезает с кресла. Она решает, что семья будет есть, когда включают отопление, куда поедут в воскресенье и какой соус к пасте.
Марко тридцать пять, у него своя квартира в соседнем городке. Но в субботу к обеду он приезжает. Всегда.
Кьяре двадцать восемь, и она живёт с родителями. Это нормально, никто не смущается. В Москве мои знакомые в тридцать лет стесняются, что ещё не съехали от мамы. Здесь так устроена жизнь, и вопросов никто не задаёт.
Я заметила: Лучана не просто мать. Она администратор, повар, психолог и ходячая конституция семьи. Без её одобрения не начинается ни один ужин и не покупается ни одна пара обуви. Мне это напомнило мою бабушку. Только бабушка маскировала свою власть фразой «как хотите», а Лучана ничего не маскирует.
Поцелуи, объятия и прикосновения
Я человек, которому нужно личное пространство. Метр вокруг тела. Желательно полтора. В Италии такого понятия не существует.
Утром два поцелуя в щёки, вечером ещё два. Пришёл сосед, поцелуй, ушёл, снова поцелуй. Лучана гладит по руке, Кьяра обнимает за плечи, бабушка Джузеппина щиплет за щёку и приговаривает «bella».
Первую неделю я каменела при каждом прикосновении. Вторую терпела. На третьей начала расслабляться. А на четвёртой поймала себя на том, что целую в щёку соседку Анну, с которой виделась ровно дважды.
Но внутри я так и осталась человеком, которому тесно, когда слишком близко. Просто научилась это скрывать.
Улетала я в конце марта. В аэропорту Лучана обняла меня так крепко, что я чуть не расплакалась. Кьяра засунула в рюкзак банку домашнего песто и записку с рецептом пармиджаны.
Я так и не привыкла к ужинам в девять вечера, к ледяным полам, к кофейным запретам и поцелуям с малознакомыми людьми. Но сейчас, дома в Москве, мне почему-то не хватает именно этого. Не Италии вообще, а конкретно Лучаны и её «Ma non fa freddo!», которое я слышала каждое утро, стуча зубами в шерстяных носках.