Эту историю я услышал в плацкарте дальнего поезда, шедшего с северов, от попутчика, вахтовика лет сорока. Записал по памяти, как смог, с его слов и его словами.
Мужики на вахте надо мной смеются. Есть за мной две странности. Когда я знакомлюсь, я своё имя называю не сразу, с заминкой в полсекунды, будто сам вспоминаю. И если меня окликают со спины, я сперва считаю про себя до трёх, а потом уже оборачиваюсь. Хоть мастер зовёт, хоть кран над головой. Раз, два, три. Бригадир думает, я контуженый.
Пусть думает. Я один раз попробовал объяснить, на дне рождения, после третьей. Не поверили, ржали. Больше не объясняю. Тебе расскажу, ты человек посторонний, тебе можно.
Дело было три года назад, между вахтами. Денег ноль, точнее минус, я тогда телефон в кредит взял, дурак. Завис у товарища в райцентре, перебивался чем попало: кому забор, кому дрова. И был там мужичок один, Степаныч, из тех, кто всё про всех знает. Он мне и подогнал халтуру, с которой всё началось.
Сейчас смешно, а тогда я тоже смеялся, только по-другому.
Работа такая: в деревне Заломовке не стало старушки. И надо, чтобы кто-то посидел с ней ночь в доме. Обычай у них: нельзя, чтобы покойник ночь один лежал. Родня городская, приедет только назавтра. Сиди на лавке, пей чай, утром рассчитаются. За ночь как за три дня на бетоне.
Я говорю: а соседи чего, у вас там что, деревня вымерла? Степаныч глаза отвёл. Свои, говорит, с ней сидеть не хотят, характерная была бабка, просили чужого найти. Вот тут бы мне, по-хорошему, и спросить: это какой же характер должен быть у покойной, чтобы к ней ночью соседи не шли. Но у меня в голове уже деньги звенели, а когда в голове звенит, там больше ничего не помещается.
Одно условие он мне сказал. На ходу, буднично, как про резиновые сапоги. Лампу не гасить, до света не уходить, и если ночью позовут по имени, не отвечать и не оборачиваться. Я хмыкнул: кто позовёт? Мало ли, говорит. Дом старый, скрипит.
И ещё одна деталь, я ей тогда значения не придал вообще. А она мне жизнь спасла, я так считаю.
Ехать должен был не я. Ехать должен был Толян, мой сменщик по шабашкам, Степаныч его и сговорил, деревенским его имя назвал. А Толян накануне ногу подвернул. И Степаныч мне говорит: слушай, переигрывать не будем, старухи путаются, поедешь как Толя. Мне что. Толя так Толя. Хоть горшком назови.
Запомни это. Дальше поймёшь.
Заломовка эта, одиннадцать дворов, четыре жилых, тишина такая, что уши чешутся. Встретила меня соседка покойной, тётка Валя, маленькая, сухая, быстрая. В дом провела, а сама дальше порога горницы ни ногой, я заметил. Бабушка Меланья лежала в горнице на столе, по-старому. Я покойников не боюсь, навидался, но у этой лицо было... недовольное. Знаешь, как у человека, которого от дела оторвали, и он ждёт, когда ты уйдёшь, чтобы продолжить.
Тётка Валя мне всё показала: лавка у окна, садись к ней спиной, оно и лучше. Лампа керосиновая, потому что свет ночью моргает. Термос. И уже из сеней спрашивает: тебя Толей звать? Толей, говорю. Ну сиди, Толя. И дверь за собой так прикрыла, что пламя в лампе присело.
До полуночи, врать не буду, было нормально. Даже уютно. Чай, ходики тикают, журнал про огурцы за позапрошлый год. Про условие я не то чтобы забыл, но помнил, как прогноз погоды помнят.
В полночь ходики отбили двенадцать раз.
И на последнем ударе, пока звон ещё висел, у меня за спиной, из горницы, женский голос сказал:
«Андрей».
Я как сидел с кружкой у рта, так и остался. Чай в кружке остыл, я его так и не отпил до утра.
Голос, вот что главное, был спокойный. Совершенно. Немолодой, ровный, с точкой в конце. Так учительница журнал читает. Сказала и ждёт. Пауза длинная, секунд двадцать. Потом:
«Антон».
Пауза.
«Аркадий».
Ты понял, да? Я тоже понял, минуте на десятой. По алфавиту. Мужские имена, по одному, и после каждого она слушает. Перекличка. А я сижу лицом к чёрному окну, в стекле лампа отражается, печка и моя рожа белая. И я в это стекло смотрю и одного боюсь: что угол со столом в отражение попадёт. Не попадал. Повезло со стеклом.
Дальше у меня включилась арифметика. Она у вахтовика всегда включается, даже когда всё остальное отключилось. Имя в минуту, ну в полторы. Я на пальцах прикинул, когда она до буквы эс доберётся. Выходило часа через четыре, к пятому часу. А светает в конце августа в шестом.
До моего имени четыре часа. До рассвета пять. Вот такая у меня была бухгалтерия в ту ночь, и я тебе скажу, я цифры эти до сих пор помню лучше, чем свой табельный номер.
«Валентин». «Геннадий». «Демьян».
К часу ночи я понял про паузы. Они хуже имён. В паузе она ждёт, и это ожидание, оно физическое, оно на затылок давит, как ладонь. И имена тянут. Даже чужие. Хочется хоть кивнуть, хоть выдохнуть: не он, мол, дальше давай. Тело само хочет откликнуться, понимаешь? Не голова. Тело. Голова у меня как раз всё понимала и держала это тело двумя руками.
А потом меня прошибло. Толя. Меня же тут все Толей звали. Анатолий. Буква а. А она букву а прошла: Андрей, Антон, Аркадий, Артём. Анатолия не было. Я список в голове раз десять прокрутил. Не бы-ло.
И тут до меня дошло такое, от чего я вспотел сидя, на холоде.
У неё не алфавит из книжки. У неё свой список. Те имена, которые она за девяносто лет слышала. Мужья, братья, соседи, зятья, кумовья. Она свою жизнь перекликала. И в её жизни Анатолия не случилось ни одного.
Весь вопрос был: случился ли в её жизни хоть один Сергей. Меня Сергеем звать. Ну вот, видишь, опять с заминкой сказал.
«Иван».
После Ивана пауза была двойная, и в горнице скрипнуло. Сухо так, как доска рассохшаяся. Ивана она, видать, не одного знала. Я в лавку вцепился так, что потом занозы выковыривал.
К трём часам она была на букве эм. Матвей, Михаил. На Михаиле опять скрипнуло. Ноги у меня затекли до деревяшек, я их не чуял. За окном чернота такая стояла, знаешь, предутренняя, когда кажется, что рассвет вообще отменили.
«Николай». «Осип». «Павел».
Я считал с ней вместе, как ступеньки в темноте считают. Пэ. Эр. Дальше эс. Я себе сказал: ты Толя. Ты всю жизнь Толя. Никакого Сергея на свете нет.
«Роман».
«Савелий».
«Семён».
Вот тут, между Семёном и следующим, у меня в ушах звенело так, что я боялся её не услышать.
«Степан».
Я не сразу въехал. Она уже дальше ушла, Тимофей, Трофим, а я сижу и по губам гоняю: Савелий, Семён, Степан. Семён, Степан. Между ними пусто. Понимаешь? Пусто. В её деревне, в её жизни, в её списке ни одного Сергея не завелось за девяносто лет.
Меня таким облегчением накрыло, горячим, до слёз, честное слово. И из-за этого облегчения я чуть не пропустил момент, когда началось самое страшное.
«Фёдор». «Харитон». «Яков».
И всё.
Тишина. Только не такая, как между именами. Та была живая, та слушала. А эта легла плотно, как крышка. Список кончился. Перекличка прошла до последней строки, и никто не откликнулся.
И я спиной, всей кожей, почуял: она поняла. В доме кто-то есть. Лампа горит, чаем пахнет, лавка скрипела. Кто-то есть. А имени его в списке нет.
И она начала думать.
Час двадцать это длилось. По ходикам. Худший час двадцать в моей жизни, а я, поверь, в жизни всякое видел. Звуков почти не было. Пару раз половица за спиной прогнулась, медленно, со стоном, как когда переступают с ноги на ногу. И один раз голос сказал, уже не по-учительски, а тихо, ласково почти:
«Милок. Как звать-то тебя, милок?»
Я в окно смотрел. Небо над лесом на волосок посерело. На волосок, понимаешь. И серело оно так медленно, как назло.
«Сынок?»
Молчу. Считаю тиканье.
«Толя?»
Вот здесь я чуть не кончился. Она где-то услышала. Через стену, от тётки Вали, не знаю. Имя ударило в спину точно, я же сутки на него отзывался, тело само пошло поворачиваться, я подбородок в сантиметре остановил, зубами скрипнул. И знаешь, что меня удержало? Оно не цепляло изнутри. Чужое имя, оно как чужой ключ: в скважину входит, а бородка не та. Ударило и стекло.
И она это тоже поняла. Потому что повторила с вопросом, с сомнением:
«Толя?..»
И в этом «Толя?..» было такое, что у меня мороз пошёл не по коже уже, а по костям изнутри. Она не звала. Она примеряла. Не подошло.
А потом за лесом заорал петух. Далеко, слабо, самый первый. И всё. Тишина в горнице стала обычной, комнатной, пустой. Ходики затикали в полный голос, как их обратно включили. Рассвет пошёл быстро, розовым.
Я до восьми с лавки не вставал. Приехала родня на двух машинах, рассчитались не торгуясь, и я заметил: в горницу они входили по очереди и ненадолго, а маленькую девчонку свою вообще в дом не пустили, в машине оставили. Знали, короче. С детства знали.
Провожала меня тётка Валя. Пирогов сунула свёрток и говорит, снизу вверх глядя:
«Тебя ведь не Толей звать. Верно?»
Я киваю. А она буднично так, как про погоду:
«Ну и молодец. Своим именем на такое дело не ходят, у нас это каждый знает. Потому своих и не допросишься». Помолчала и добавила: «Учёный ты. Или везучий».
Везучий. Толян ногу подвернул, вот и всё моё учение.
В автобусе я эти пироги развернул и понял, что руки трясутся. Так с трясущимися руками полдороги и ехал, водитель на меня в зеркало косился.
Вот, собственно, и вся история, из-за которой я до трёх считаю.
А напоследок скажу тебе одну вещь, про которую на вахте не рассказываю даже после третьей. Я ведь потом поспрашивал у знающих, аккуратно, что это было и почему нельзя откликаться. И один старик мне объяснил так: она не со зла звала. Ей уходить одной боязно и скучно, вот и ищет попутчика, а взять может только того, кто отзовётся на своё, на родное.
Не знаю, правда или нет. Но с тех пор, когда я слышу за спиной своё имя, я считаю до трёх не потому, что боюсь.
Я проверяю, с какой стороны зовут.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#мистика #страшныеистории #ужасы #деревня