Для христианина вопрос о существовании Иисуса Христа может показаться странным. Церковь существует почти две тысячи лет, Евангелия читают на всех континентах, имя Христа изменило историю, культуру, искусство и само представление человека о добре и зле. Разве могло всё это возникнуть вокруг человека, которого никогда не было?
Однако историческая наука ставит вопрос иначе. Она не может начать исследование с утверждения, что Иисус — воплотившийся Сын Божий. Но она не обязана заранее считать Его вымышленным персонажем. Историк спрашивает: жил ли в Палестине I века реальный проповедник Иисус из Назарета? Был ли Он связан с Иоанном Крестителем? Собрал ли учеников? Проповедовал ли наступление Царства Божьего? Был ли распят при Понтии Пилате?
Эти вопросы начали задавать не вчера. На протяжении примерно пятисот лет европейские мыслители, филологи, богословы и историки пытались понять, где в евангельском повествовании заканчивается доступная исследователю история и начинается область веры.
Одни надеялись очистить образ Иисуса от позднейших наслоений. Другие пытались объяснить чудеса естественными причинами. Третьи считали Евангелия религиозным мифом, возникшим вокруг реального человека. Наконец, нашлись авторы, утверждавшие, что самого человека вообще не существовало.
Но именно здесь возникает важное различие, которое часто теряется в современных спорах. Сомнение в достоверности отдельных евангельских рассказов ещё не означает отрицания историчности Иисуса. Большинство самых известных критиков христианской традиции не считали Иисуса выдумкой. Они спорили не о том, был ли Он, а о том, кем Он был.
Сначала научились проверять тексты
Современный спор об историчности Иисуса начался не с заявления о том, что Христа никогда не было. Он начался с гораздо более осторожного вопроса: насколько точно до нас дошёл текст Нового Завета?
В Средние века большинство европейских богословов пользовалось латинской Библией. Её воспринимали не только как священный, но и как практически неизменный текст. Однако эпоха Возрождения принесла новый интерес к древним языкам, рукописям и первоначальным источникам.
Одной из ключевых фигур стал Эразм Роттердамский. В 1516 году он опубликовал греческий текст Нового Завета с новым латинским переводом. Это издание было несовершенным, но имело огромное историческое значение. Сопоставление греческих рукописей с привычным латинским текстом показывало, что в процессе многовекового переписывания возникали различия.
Сам Эразм не сомневался в существовании Иисуса и не пытался разрушить христианство. Напротив, он хотел приблизиться к первоначальному смыслу Евангелия. Однако созданный им метод уже содержал возможность будущего критического исследования: текст можно было сравнивать, проверять и восстанавливать.
Постепенно стало ясно, что священная книга также имеет земную историю. Её переписывали люди. Переписчики могли ошибаться, пояснять трудные места, соединять варианты и переносить заметки с полей в основной текст.
Это открытие не уничтожало Евангелие. Но оно меняло отношение к нему. Между первоначальными событиями и современным читателем находилась длинная история рукописной передачи.
Следующим шагом стало изучение происхождения самих библейских книг. В XVII веке Барух Спиноза предложил рассматривать Писание как исторический документ, который следует исследовать с учётом языка, авторства, времени создания и обстоятельств появления.
Спиноза не отрицал существование Иисуса. Он относился к Нему как к человеку исключительной духовной глубины. Но чудеса, пророчества и авторитет церковного толкования уже не могли служить для него достаточным историческим доказательством.
Вслед за ним французский священник Ришар Симон занялся историей библейского текста, его редакций и рукописных вариантов. Возникал новый принцип: вера может принимать текст как священный, но историк обязан установить, когда, кем и в каких условиях он был создан.
Именно этот принцип впоследствии был применён к Евангелиям и к личности Иисуса.
Реймарус отделил Иисуса от учеников
Настоящий перелом произошёл в XVIII веке. Немецкий философ Герман Самуэль Реймарус поставил вопрос, который впоследствии определил почти всю историю исследования: совпадали ли цели самого Иисуса с верой Его учеников после распятия?
При жизни Реймарус не решился опубликовать свои наиболее радикальные сочинения. После его смерти фрагменты рукописи издал Готхольд Эфраим Лессинг. Один из них был посвящён цели Иисуса и Его учеников.
Реймарус признавал, что Иисус существовал. Он считал Его еврейским мессианским проповедником, ожидавшим земного восстановления Израиля. По мнению Реймаруса, Иисус не собирался создавать новую мировую религию и не учил той сложной системе догматов, которая позднее возникла в христианстве.
После казни, считал Реймарус, ученики не захотели признать поражение и изменили первоначальный смысл Его проповеди. Они перенесли ожидаемое Царство в будущее и объявили распятого Учителя воскресшим Мессией.
Сегодня столь прямолинейная теория обмана учеников большинством историков не принимается. Она плохо объясняет искреннюю готовность первых христиан терпеть преследования и не учитывает сложность формирования ранней традиции.
Но значение Реймаруса состояло не в том, что он дал окончательный ответ. Он впервые провёл резкую границу между историческим Иисусом и христианским учением о Христе.
После Реймаруса стало невозможно просто пересказывать Евангелия как непрерывную биографию, не задавая вопросов. Что действительно восходит к Иисусу? Что было осмыслено учениками уже после Его смерти? Какие слова могли быть вложены в Его уста позднейшей общиной?
Именно с Реймаруса Альберт Швейцер впоследствии начинал историю научного поиска исторического Иисуса.
Однако Реймарус сделал ещё одну важную вещь. Он вернул Иисуса в еврейскую историю. Для церковного сознания Христос нередко представал почти вне времени: Он обращался сразу ко всему человечеству и говорил языком вечных истин. Реймарус напомнил, что Иисус родился среди определённого народа, говорил с иудеями и употреблял понятия, связанные с надеждами Израиля.
Эта мысль впоследствии станет основой современной науки.
Можно ли объяснить чудеса естественно?
После Реймаруса появились исследователи, которые хотели сохранить историческую основу Евангелий, но исключить сверхъестественное объяснение.
Одним из них был Генрих Эберхард Готлоб Паулус. Он полагал, что евангелисты рассказывали о реальных событиях, однако понимали их в соответствии с представлениями своей эпохи. Там, где древний человек видел чудо, современный исследователь должен был искать естественную причину.
Так возникли попытки объяснить хождение по воде мелководьем, насыщение толпы заранее приготовленной пищей, исцеления — психологическим воздействием, а воскресение — тем, что Иисус якобы не умер окончательно на кресте.
Подобные объяснения сегодня часто кажутся не менее искусственными, чем буквальное принятие чуда. Они сохраняли почти каждую деталь рассказа, но заменяли сверхъестественную причину естественной.
Настоящий удар по этому рационализму нанёс Давид Фридрих Штраус. В 1835 году он начал издание книги «Жизнь Иисуса, критически переработанная».
Штраус предложил третий путь. Евангельский рассказ, по его мнению, не обязательно был ни точным протоколом событий, ни сознательной ложью. Он мог быть мифом.
Слово «миф» у Штрауса не означало простую выдумку. Речь шла о религиозном повествовании, которое возникло в общине под воздействием веры, ожиданий и образов Ветхого Завета.
Если первые последователи верили, что Иисус — Мессия, то Его жизнь неизбежно начинали рассказывать языком древних пророчеств. История нового Моисея, чудесное рождение, исцеления, преображение и другие сюжеты могли формироваться не как намеренный обман, а как коллективное религиозное осмысление.
Штраус признавал, что реальный Иисус существовал. Но он считал, что восстановить Его жизнь значительно труднее, чем предполагали прежние авторы. Евангелия, по его мнению, сообщают не только о событиях, но и о том, как ранняя община понимала эти события.
В этом состоял важнейший поворот. Критика больше не сводилась к обвинению учеников во лжи. Возникло понимание, что между событием и текстом действует человеческая память. Люди запоминают не механически. Они объясняют, связывают, дополняют и передают увиденное в форме, понятной их времени.
Исследование Штрауса стало одним из наиболее значительных событий в истории критического изучения Евангелий. Оно вызвало огромный скандал, лишило автора университетской карьеры, но изменило сам язык дискуссии.
Каждая эпоха создавала своего Иисуса
После Штрауса Европа пережила настоящий расцвет книг о жизни Иисуса. Авторы стремились найти за церковными догматами живого человека, но часто обнаруживали там собственные идеалы.
Французский историк Эрнест Ренан в 1863 году представил Иисуса как великого галилейского проповедника, гения религиозного чувства и учителя любви. Его книга была написана ярко и увлекательно. Галилея у Ренана выглядела почти райским краем, где среди природы возникла религия чистой человечности.
Эта картина оказала огромное влияние на европейского читателя, но позднейшие историки увидели в ней романтическую реконструкцию. Иисус Ренана был слишком похож на образованного гуманиста XIX века.
Протестантские либеральные богословы также представляли Иисуса прежде всего учителем нравственности. В Его проповеди они находили отцовство Бога, ценность человеческой личности, любовь к ближнему и постепенное нравственное совершенствование общества.
Такой Иисус был понятен современному европейцу. Он почти не говорил о конце мира, страшном суде и катастрофическом вмешательстве Бога в историю. Он становился предшественником либеральной морали.
Но в конце XIX века Йоханнес Вайс напомнил: Царство Божье в языке Иисуса нельзя без остатка превратить в нравственный прогресс человечества. Для иудея I века оно означало прежде всего действие Бога, меняющее существующий мир.
Эту линию продолжил Альберт Швейцер. Он внимательно прочитал труды своих предшественников и пришёл к неудобному выводу: исследователи искали исторического Иисуса, но часто находили собственное отражение.
Рационалисты изображали Его рационалистом. Романтики — возвышенным героем. Либералы — учителем либеральной морали. Националисты — выразителем судьбы народа. Социальные реформаторы — первым социалистом. Религиозные мистики — великим мистиком.
Каждый снимал с Иисуса церковные одежды, но затем одевал Его в костюм собственной эпохи.
Швейцер вернул Иисуса в мир ожидания конца
В 1906 году Альберт Швейцер опубликовал труд, который стал итогом целой эпохи. Первоначально книга называлась «От Реймаруса до Вреде», но позднее получила известность как «Поиск исторического Иисуса».
Швейцер не просто перечислил предыдущие теории. Он показал внутреннюю слабость самого проекта. Историки верили, что смогут освободить Иисуса от церковного образа и сделать Его понятным современному человеку. Но чем понятнее становился такой Иисус, тем меньше Он был похож на реального иудея I века.
Швейцер считал, что Иисус жил в атмосфере напряжённого ожидания конца нынешнего века и наступления Божьего Царства. Он не был просто учителем вечной морали. Его слова, действия и путь в Иерусалим были связаны с уверенностью, что история приблизилась к решающему моменту.
Такая реконструкция тоже не стала окончательной. Однако после Швейцера уже невозможно было честно изображать Иисуса обычным европейским гуманистом, случайно родившимся на полторы тысячи лет раньше.
Иисус снова оказался внутри иудейской апокалиптической надежды. Он говорил о Царстве не как современный политический философ и не как автор программы медленных реформ. Он возвещал власть Бога, которая должна была изменить судьбу Израиля и мира.
Швейцер также поставил вопрос о границе исторического познания. Даже если исследователь установит несколько вероятных фактов, сможет ли он полностью восстановить внутренний мир человека, жившего две тысячи лет назад?
Современные историки продолжают пользоваться выражением «поиск исторического Иисуса», хотя само деление исследований на первый, второй и третий поиски считается условным и упрощающим.
Когда возникла мысль, что Иисуса не было вообще
Важно понимать: большинство критиков Евангелий признавали существование Иисуса.
Реймарус считал Его неудавшимся мессианским проповедником. Штраус видел реального человека, вокруг которого сформировался миф. Ренан представлял Его религиозным гением. Швейцер — апокалиптическим пророком. Они резко расходились во всём остальном, но не считали Иисуса полностью вымышленным персонажем.
Тем не менее уже в эпоху Французской революции появились авторы, пытавшиеся объяснить христианство без исторического основателя.
Шарль-Франсуа Дюпюи и Константен Франсуа Вольней связывали историю Христа с солнечными и астральными мифами. В рождении, смерти и воскресении они видели символическое отражение годового движения Солнца, смены времён года и древних культов природы.
Позднее немецкий философ Бруно Бауэр пришёл к выводу, что Евангелия являются литературными произведениями, а их центральный герой был создан авторами под влиянием иудейских, греческих и римских идей.
В конце XIX — начале XX века возникла целая мифологическая школа. Артур Древс, Джон Робертсон, Уильям Бенджамин Смит, Альберт Кальтхоф и Поль-Луи Кушу предлагали разные варианты одной общей мысли: христианство могло возникнуть из культа небесного спасителя, социальных процессов или соединения древних мифов, а земная биография Иисуса была создана позднее.
Эти авторы не составляли единого направления. Одни выводили христианство из солнечной мифологии. Другие говорили о дохристианском культе божественного Иисуса. Третьи считали Христа символом коллективного религиозного движения.
Мифологическая теория обладала внешней привлекательностью. Она давала простое объяснение сходству между христианскими и более древними религиозными сюжетами. Рождение необычного ребёнка, борьба со злом, смерть и возвращение к жизни встречаются во многих культурах.
Однако сходство мотивов ещё не доказывает заимствование всей биографии. Человеческие культуры независимо создавали рассказы о рождении, смерти, жертве, победе и спасении. Чтобы доказать прямую зависимость, недостаточно найти общее слово или похожий образ. Необходимы хронологическая возможность, путь передачи и совпадение сложной структуры рассказа.
Главная трудность раннего мифологизма состояла в том, что он часто соединял далёкие друг от друга религии, не учитывая различий между ними. Египетские, персидские, греческие и римские сюжеты складывались в одну общую картину, хотя в действительности принадлежали разным эпохам и традициям.
Кроме того, историкам приходилось объяснять очень ранние свидетельства христианского движения. Уже послания Павла показывают существование общин, связанных с распятым Христом, в пределах поколения после предполагаемой казни Иисуса. Сам по себе Павел не даёт подробной биографии, но упоминает распятие, учеников, Петра и Иакова, названного братом Господним.
Поэтому мифологическая школа не стала господствующей в академической науке. Она сохранилась как направление меньшинства, периодически переживающее новое возрождение.
Бультман: человек существовал, но биографию не восстановить
В XX веке спор изменился. Для большинства исследователей вопрос о самом существовании Иисуса уже не был центральным. Гораздо труднее оказалось определить, что именно можно достоверно узнать о Его жизни.
Огромное влияние приобрёл немецкий богослов Рудольф Бультман. Он признавал, что Иисус существовал и был распят. Но подробную биографию считал практически недоступной.
Между жизнью Иисуса и письменными Евангелиями существовал период устной передачи. Его слова и рассказы о Нём звучали в проповедях, богослужениях, спорах, наставлениях и миссионерской деятельности. Каждая община сохраняла то, что было важно для её собственных обстоятельств.
Бультман и его школа изучали формы отдельных рассказов: притчи, изречения, истории исцелений, рассказы о спорах и чудесах. Исследователь должен был понять, какую функцию такой фрагмент выполнял в жизни ранней общины.
Это позволяло увидеть сложную историю традиции, но одновременно усиливало скептицизм. Если каждый рассказ прошёл через многолетнюю устную переработку, насколько уверенно можно считать его воспоминанием о реальном событии?
Для Бультмана христианская вера зависела не от возможности восстановить подробную биографию Иисуса. Центральным оставалось провозглашение распятого и воскресшего Христа.
Однако его ученики увидели здесь опасность. Если исторический Иисус почти полностью исчезает за проповедью Церкви, то возникает возможность наполнить имя Христа любым содержанием.
В 1953 году Эрнст Кеземан призвал возобновить историческое исследование. Так начался так называемый новый, или второй, поиск исторического Иисуса.
Исследователи пытались найти признаки, позволяющие отличить слова Иисуса от позднейших формулировок общины. Например, материал считался более вероятным, если его было трудно объяснить интересами ранней Церкви или если он не соответствовал полностью ни привычному иудаизму, ни позднейшему христианскому учению.
Позднее эти критерии подверглись критике. Реальный Иисус не обязан был говорить только то, что отличало Его от всех окружающих. Он был иудеем и мог разделять многие идеи своего времени. Кроме того, ранняя Церковь могла сохранять Его слова именно потому, что считала их важными.
Тем не менее второй поиск утвердил важный вывод: между историческим Иисусом и верой первых христиан должна существовать преемственность. Церковь могла осмыслять Его жизнь, но не могла без всякого основания создать совершенно постороннего персонажа.
Современный поворот: Иисус снова стал иудеем
С конца XX века исследователи всё больше внимания уделяют не отдельным фразам, а общему историческому контексту.
Иисуса начали последовательно возвращать в мир иудаизма Второго храма. Это означает, что Его нельзя понимать вне еврейских Писаний, римской власти, храмовой жизни, надежды на восстановление Израиля, ожидания Мессии и наступления Божьего Царства.
Геза Вермеш представлял Иисуса как еврейского харизматического святого и чудотворца. Эд Пэриш Сандерс видел в Нём пророка восстановления Израиля. Джон Доминик Кроссан подчёркивал социальное равенство, открытую трапезу и ненасильственное сопротивление. Маркус Борг говорил о мистике и пророке. Николас Томас Райт рассматривает Иисуса как мессианского пророка, символически возвещавшего возвращение Бога к Своему народу.
Эти авторы предлагают разные образы. Но их объединяет общий принцип: исторически возможный Иисус должен быть понятен в Палестине I века.
Он не может быть просто современным либералом, социалистом, консерватором, революционером или сторонником свободного рынка, случайно перенесённым в древность. Его слова должны иметь смысл в языке Его времени.
Вместе с этим изменилось отношение к Евангелиям. Их больше не рассматривают только как собрание отдельных фрагментов, из которых историк должен вырезать несколько подлинных фраз. Всё больше внимания уделяется памяти, общей структуре предания и способности общины одновременно сохранять и переосмысливать прошлое.
Исследователи Джеймс Данн, Дейл Эллисон, Джон Мейер, Эми-Джилл Левин, Крейг Эванс и многие другие по-разному оценивают степень достоверности отдельных эпизодов. Но большинство начинает с признания исторического ядра.
Иисус был иудеем из Галилеи. Он был связан с Иоанном Крестителем. Он выступил как проповедник Царства Божьего. У Него были ученики. Он пришёл в Иерусалим, вступил в конфликт вокруг храма и был казнён римской властью при Понтии Пилате.
Это не означает согласия во всём. Историки спорят, считал ли Иисус Себя Мессией, ожидал ли немедленного конца мира, намеревался ли основать отдельную общину, как понимал Свою смерть и какие именно слова восходят к Нему.
Но сам вопрос «существовал ли такой человек?» для основной части специалистов считается значительно менее спорным, чем это может показаться по интернет-дискуссиям.
Почему мифологическая теория всё же вернулась
В конце XX и начале XXI века отрицание историчности Иисуса получило новую жизнь благодаря книгам, блогам, видеоплатформам и публичным спорам.
Джордж Альберт Уэллс первоначально утверждал, что ранние христиане могли верить в неясно локализованного или небесного Иисуса, а евангельская биография появилась позже. Со временем он смягчил позицию и допустил существование реального проповедника.
Эрл Догерти развивал идею о первоначально небесном Христе. Роберт Прайс подчёркивал литературную зависимость евангельских рассказов от Ветхого Завета. Ричард Кэрриер попытался применить к вопросу байесовскую вероятностную модель.
Кэрриер стал наиболее систематическим современным защитником мифологической позиции. Но его выводы не стали новым академическим консенсусом. Большинство историков раннего христианства продолжает считать существование Иисуса наиболее простым объяснением происхождения движения.
Показательна позиция Барта Эрмана. Он не является христианским апологетом и не принимает традиционную веру в чудеса и воскресение. Тем не менее он специально выступил против мифологической теории в книге «Существовал ли Иисус?».
Для Эрмана историчность Иисуса не является вопросом религиозного убеждения. Можно не считать Иисуса Богом, не признавать чудеса и одновременно видеть достаточные основания для существования реального проповедника.
В этом заключается одна из причин ожесточённости современного спора. Некоторые критики религии считают, что отрицание божественности Христа должно привести к отрицанию Его существования. Но историческая наука так не работает.
Сократ мог существовать, даже если Платон литературно обработал его речи. Александр Македонский существовал, хотя его биография окружена легендами. Аполлоний Тианский мог быть реальным человеком, несмотря на чудесные рассказы о нём.
Наличие легенды не отменяет человека. Оно требует выяснить, как легенда возникла.
Почему от Иисуса не осталось документов
Один из самых популярных аргументов звучит так: если Иисус существовал, почему от Него не осталось собственноручных текстов, официальных римских протоколов или прижизненных изображений?
Однако этот вопрос переносит современные ожидания в мир древности.
Иисус не был императором, наместником, военачальником или представителем богатой семьи. Он был странствующим проповедником из провинциальной Галилеи. Его общественная деятельность, вероятно, продолжалась сравнительно недолго.
От подавляющего большинства людей той эпохи не сохранилось ничего. Даже крупные восстания, казни и религиозные движения могли оставлять крайне скудные следы.
Римская власть не обязана была вести подробное и вечно сохраняемое дело каждого распятого жителя провинции. Для наместника казнь очередного подозрительного проповедника могла быть обычной мерой поддержания порядка.
Значение Иисуса стало очевидным не в момент распятия, а позднее, когда движение Его последователей распространилось по империи.
Самые ранние христианские тексты — послания Павла — появились примерно через два десятилетия после предполагаемой смерти Иисуса. Для древней истории это не огромный промежуток. Павел знал Петра и Иакова, а значит, находился в контакте с людьми первого поколения движения.
Евангелия были написаны позднее и являются произведениями веры. Но религиозная цель не делает текст автоматически бесполезным для историка. Историк должен не отвергать его целиком и не принимать буквально, а сравнивать источники, выявлять ранние слои и проверять сведения по общему историческому контексту.
Что действительно установлено
После пяти веков исследований не появилась биография Иисуса, с которой согласились бы все. Скорее наоборот: чем внимательнее учёные работали с источниками, тем яснее становились пределы знания.
Мы не можем восстановить каждый год Его жизни. Не знаем точной последовательности всех проповедей. Не можем доказать, что каждая евангельская фраза произнесена именно в той форме, в какой дошла до нас.
Но из этого не следует, что неизвестно ничего.
С высокой степенью исторической вероятности можно говорить о реальном еврейском проповеднике, связанном с Галилеей и Иоанном Крестителем, провозглашавшем Царство Божье, собравшем учеников и распятом в Иерусалиме при Понтии Пилате.
Именно распятие обычно относится к наиболее надёжным событиям. Оно плохо подходит для создания привлекательного образа Мессии. В иудейской и римской среде казнённый преступник не выглядел очевидным победителем. Первым христианам пришлось не изобретать удобную смерть своего Учителя, а объяснять, почему позорная казнь не опровергла Его миссию.
Историк также может установить, что вскоре после распятия ученики были убеждены в продолжении жизни Иисуса и Его явлениях. Но исторический метод не способен превратить это убеждение в лабораторно доказанное воскресение.
Он может исследовать свидетельства, древность веры, изменения поведения учеников и распространение движения. Но вопрос о том, действовал ли здесь Бог, выходит за пределы обычного исторического метода.
Поэтому история не доказывает божественность Христа, но и не опровергает её. Она устанавливает доступный ей человеческий и событийный уровень.
Пять веков не уничтожили Иисуса
История исследований дала неожиданный результат.
Сначала учёные проверили рукописи и обнаружили, что текст имеет историю. Затем они разделили проповедь Иисуса и веру последующих общин. Потом признали, что рассказы могут содержать мифологическое осмысление. После этого увидели, что каждый исследователь приносит в прошлое собственные представления.
Казалось бы, в конце такого пути историческая фигура должна была полностью исчезнуть.
Но этого не произошло.
Напротив, чем глубже изучались иудаизм Второго храма, римская Палестина, арамейский язык, ранние христианские общины и история евангельской традиции, тем труднее становилось объяснять происхождение христианства без реального человека в его начале.
Разумеется, сам факт существования Иисуса ещё не делает истинным каждое церковное учение. Исторический Иисус и Христос веры — не полностью совпадающие понятия. Историк исследует то, что можно установить обычными методами. Вера видит в Иисусе больше, чем доступно исторической реконструкции.
Но между ними нельзя возводить непроходимую стену.
Если бы за Евангелиями не стояло никакой реальной личности, пришлось бы объяснять, почему столь раннее движение связало себя не с вечным мифическим временем, а с недавним прошлым, конкретной землёй, известными правителями, определёнными учениками и позорной римской казнью.
Мифологическая теория пытается дать такое объяснение. Но пока оно остаётся менее убедительным для большинства специалистов, чем существование реального Иисуса, память о Котором была сохранена, осмыслена и преобразована верой первых общин.
Выводы
Спор об историчности Иисуса не сводится к противостоянию верующих и атеистов. Среди защитников историчности есть христиане, иудеи, агностики и неверующие. Среди критиков Евангелий также были люди самых разных убеждений.
Главный итог пятисотлетнего исследования состоит в другом.
Евангелия нельзя читать как современные стенограммы. Они создавались верующими общинами, передавались устно, редактировались и осмысливали жизнь Иисуса через Писание и веру в воскресение.
Но из этого не следует, что центральная личность была выдумана.
Реймарус отделил исторического Иисуса от учения учеников. Штраус показал роль религиозного мифа. Швейцер обнаружил, что каждая эпоха создаёт понятного ей Иисуса. Бультман напомнил о трудности восстановления биографии. Современные исследователи вернули Иисуса в мир иудаизма I века.
Мифологическая школа поставила полезный радикальный вопрос, но не смогла убедительно объяснить весь комплекс ранних свидетельств лучше, чем гипотеза существования реального проповедника.
Поэтому основной научный спор сегодня идёт не о том, был ли Иисус вообще. Он идёт о том, каким Он был, как понимал Свою миссию и как память о Нём превратилась в веру, изменившую мир.
История способна привести нас к дороге Галилеи, к ученикам, к конфликту в Иерусалиме и к кресту.
Дальше начинается вопрос, на который каждый человек отвечает уже не только как историк.