Все персонажи, события, названия организаций и места, описанные в данном рассказе, являются полностью вымышленными и созданы исключительно в художественных целях. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, реальными событиями, действующими или существовавшими организациями и учреждениями — случайно и непреднамеренно. Рассказ представляет собой художественное произведение.
Это случилось в октябре девяносто шестого года, между Воронежем и Ростовом, примерно в полночь, на участке трассы М-4, который в то время назывался «Дон», хотя название было громче, чем дорога: двухполосный асфальт с выбоинами через каждые тридцать метров, без разделительного барьера, с освещением только в населённых пунктах, и то не во всех. Сейчас там четыре полосы, заправки через каждые двадцать километров и камеры наблюдения. В девяносто шестом ничего этого не было, и ночью трасса превращалась в нечто, что правильнее всего описывалось словом «темнота».
Я ехал из Воронежа в Ростов на своей «девятке» — белой, восемьдесят девятого года, с правым задним стеклом, которое не до конца опускалось из-за сломанного механизма, и с магнитолой, которая ловила только одну кассету из трёх поставленных, и та кассета была с записью Высоцкого, которого я слушал уже четыре часа подряд и который в какой-то момент стал частью ночного пейзажа — голос из темноты в темноту.
Ехал по делу — не по важному, если мерить сегодняшними мерками, но в девяносто шестом важность мерилась иначе. Партнёр по небольшому бизнесу, которым мы с ним занимались год, просил приехать лично для подписания договора с новым поставщиком. Можно было подождать, можно было отправить по почте — в девяносто шестом ещё отправляли по почте, потому что факсы были не у всех, а интернета в нашем понимании ещё не было. Но партнёр сказал: приедь, и я поехал, потому что партнёра уважал и потому что три года после советского института приучили меня к тому, что личные договорённости надёжнее бумажных.
Мне было двадцать восемь лет. Это важно не для романтики, а для понимания: двадцать восемь в девяносто шестом — это человек, который успел поработать в советской системе, пережил её распад и три года существовал в том, что называлось новой экономикой, но по факту было чем-то другим, для чего экономические термины подходили примерно так же, как подходят правила дорожного движения для описания того, что происходило на российских дорогах в то десятилетие.
Я знал, что ночью по трассе ездить не лучшая идея. Это знали все. Это было частью общего знания девяностых — набора неписаных правил, которые не висели нигде на стенах, но существовали в головах у всех разумных людей: не носи деньги в одном кармане, не паркуйся в тёмных дворах, не открывай дверь незнакомым, не езди ночью по трассе. Последнее правило я нарушал потому, что выехал из Воронежа позже, чем планировал — встреча затянулась, потом были добавочные разговоры, потом ужин, который невежливо было не принять, — и к тому моменту, когда я наконец сел в машину, было начало десятого.
До Ростова четыреста пятьдесят километров. Четыреста пятьдесят километров в ночи по М-4 девяносто шестого года — это было примерно шесть часов, если без происшествий.
Происшествия были.
---
Первые два часа прошли нормально — в том смысле, что ничего не случилось. Высоцкий пел про охоту, про горы, про то, что нам нужна одна победа. Трасса была пустой — редкая фура навстречу, один раз обогнал «Газель», которая ехала так медленно, что я сначала подумал, не сломана ли она. Не сломана — просто ехала медленно. В девяностые многие ехали медленно: или бережно жгли бензин, потому что он стоил денег, или бережно жгли ресурс машины, потому что запчасти тоже стоили денег, или просто потому что торопиться было некуда.
Остановился один раз — на заправке у маленького посёлка, название которого я забыл и не помню до сих пор. Заправщик был молодой, лет двадцати, с руками, которые выглядели чёрными вне зависимости от того, мыл он их или нет — просто въевшееся, профессиональное. Он спросил, далеко ли еду. Я сказал — Ростов. Он поднял брови: «Ночью?». Я сказал: «Ночью». Он не стал комментировать, налил бензин, взял деньги, сказал «удачи» таким тоном, который означал что-то более конкретное, чем просто дежурное пожелание.
Я поехал дальше.
Где-то после Павловска дорога стала хуже — выбоины участились, обочина сузилась, и фары освещали примерно тридцать метров впереди, а дальше была тьма, плотная и без оттенков. Я ехал девяносто километров в час, что в этих условиях было на пределе комфорта. Высоцкий к тому моменту кончился — кассета перемоталась до конца, и я ехал в тишине, только двигатель и шины по асфальту.
В тишине думалось по-другому. Думалось о том, что надо было выехать утром. О том, что договор, наверное, можно было подписать и завтра. О том, что жена, Лена, когда я звонил из Воронежа, сказала то же самое другими словами: «Ночью не езди, подожди до утра». Я сказал: «Всё нормально, я осторожно». Она сказала: «Ты всегда осторожно». В этой фразе было что-то, что не означало комплимента.
Фары появились сзади в половине двенадцатого.
---
Сначала я не обратил внимания. Машина сзади — нормальное явление на трассе, даже ночью. Фары далеко, едут в ту же сторону. Я продолжал ехать.
Через несколько минут понял, что фары приближаются. Быстро — то есть машина сзади ехала значительно быстрее меня. Я немного взял вправо, чтобы дать дорогу для обгона. Машина не обгоняла. Продолжала приближаться.
Потом остановилась прямо за мной — то есть притормозила до моей скорости и ехала сзади метрах в десяти. Это было достаточно необычно, чтобы я начал думать. Фары у неё были яркими — либо дальний свет, либо что-то дополнительное — и в зеркале заднего вида они слепили так, что я не мог разглядеть ничего, кроме света.
Я слегка прибавил скорость — до ста. Машина сзади тоже прибавила. Дистанция не изменилась.
Вот тут у меня появилось то ощущение, которое трудно описать словами — не страх, потому что страх это конкретная реакция на конкретную угрозу, которой ещё не было. Скорее, что-то предшествующее страху: тело начинало работать иначе, чуть быстрее, чуть внимательнее, как будто кто-то переключил внутренний режим с «круизный» на «рабочий».
Я начал думать.
Что я знал: машина сзади, явно меня сопровождает, дистанция постоянная, обгонять не собирается. Что это могло означать: первое — случайность, человек едет с той же скоростью, просто так получилось. Но случайность не объясняла яркие фары и точно выдерживаемую дистанцию. Второе — ДПС или что-то официальное. Но ДПС в девяносто шестом на ночной трассе обычно не сопровождали машины молча, они либо останавливали сразу, либо ехали своей дорогой. Третье — то, о чём все знали, но предпочитали не думать, пока не надо.
Я думал об этом третьем варианте.
В девяносто шестом году на российских трассах работали несколько категорий людей, которые останавливали автомобили ночью: ДПС с известными целями, дорожные бандиты с известными целями, и разные промежуточные формы между первым и вторым, которые в народе называли по-разному, но суть была одна. Автомобилист в одиночку на ночной трассе был уязвимым объектом, и это знали все стороны.
Я решил не останавливаться.
---
Ещё через пять минут стало ясно, что решение «не останавливаться» не совсем в моей власти.
Спереди появилась ещё одна машина.
Она ехала навстречу — как обычная встречная машина, — потом мигнула фарами несколько раз — что на дорожном языке могло означать разное — и начала тормозить. Не резко, а постепенно. Она ехала по своей полосе, замедляясь, и было понятно, что она тормозит намеренно.
Впереди появилась встречная машина, которая тормозит. Сзади — машина, которая едет вплотную. Дорога двухполосная, обочина узкая, справа — кювет.
Я понял, что меня останавливают.
В этот момент произошла интересная вещь, о которой я потом думал много раз и которую до сих пор не объяснил себе полностью. Страх, который нарастал последние минуты, — он не исчез, но как-то изменил качество. Перестал быть туманным и стал конкретным. А конкретный страх — это уже не парализующая вещь, это информация. Информация о том, что ситуация определённая и нужно с ней что-то делать.
Я начал делать.
Первое, что пришло в голову — газ в пол, попытаться проскочить между встречной и обочиной. Я это немедленно отверг: обочина была метра полтора, дорога мокрая от недавнего дождя, фары встречной освещали достаточно, чтобы я видел — там не было зазора, которому я мог бы доверить свою жизнь на скорости ста километров.
Второе — остановиться и закрыться в машине, ждать. Вариант неплохой, если у тебя крепкая машина и крепкие нервы. «Девятка» восемьдесят девятого года крепкой машиной не была, а нервы — как у кого, но в закрытой машине ты всё равно уязвим, просто чуть медленнее.
Третье — остановиться и выйти.
Это звучало контринтуитивно. Обычная логика подсказывала: не выходи, сиди в машине. Но у меня была другая логика, которую я приобрёл не из опыта трасс, а из другого места, о котором расскажу.
Я остановился и вышел.
---
Два слова о том, почему я был не совсем обычным водителем на ночной трассе.
С двадцати до двадцати шести лет я занимался боксом — не профессионально, но серьёзно. Шесть лет в секции при заводском клубе, тренер Николай Степанович Пьяных, человек с фамилией, которую нельзя было выдумать, и с педагогикой, которую нельзя было забыть: он никогда не объяснял ничего дважды и никогда не хвалил, но если его ученик делал что-то правильно — Николай Степанович молчал по-особому, и это особое молчание было лучше любой похвалы.
Шесть лет бокса не делают из человека берсерка и не дают иммунитета от страха. Они делают другое: учат, что выход в открытое пространство при угрозе зачастую лучше, чем закрытое. Что видимость намерения иногда важнее самого намерения. Что человека, который не выглядит испуганным, чаще проверяют словами раньше, чем руками. Это не теория и не философия — это практика, которую Николай Степанович вкладывал в нас через спарринги, через разбор ситуаций, через свои редкие, но точные комментарии.
Конкретно в ту ночь я вышел из машины ещё потому, что кое-что знал о разных категориях людей, которые останавливали машины на трассах. Профессиональные дорожные грабители — а речь шла именно о них, это стало ясно из того, как всё было организовано, — работали по схеме. Схема предполагала пассивного объекта: человека в машине, которого можно напугать, потребовать, взять и уехать. Человек, который выходит из машины сам, активно и спокойно, нарушает схему. Это не всегда спасает. Но это меняет расчёт на другой стороне.
Я вышел.
---
Встречная машина остановилась метрах в двадцати впереди. Та, что была сзади, — метрах в десяти позади моей «девятки». Двери обеих машин открывались одновременно — я слышал это, хотя не видел: сзади мешали фары.
Из встречной машины вышли двое. Из задней — тоже двое. Итого четверо. Четверо против одного на ночной трассе.
Я стоял у своей машины — не прячась за ней и не отходя далеко, просто стоял рядом. Руки держал свободно — не в карманах, не скрещёнными. Это тоже было из практики: закрытые руки читаются как страх или как агрессия, свободные — как готовность к разговору.
Двое из встречной машины подходили ко мне спереди. Свет от фар их машины падал мне в лицо — это было специально, это тоже часть схемы: ослепить, создать дискомфорт, получить преимущество. Я это знал, поэтому не щурился от света и не отворачивался, что требовало небольшого усилия, но выглядело иначе, чем если бы я щурился.
Один был высоким — метра под два, широкий, в кожаной куртке, которая в девяносто шестом была почти что форменной одеждой определённого рода людей. Второй поменьше, жилистый, с быстрыми руками и тем особым видом человека, у которого быстрые руки являются рабочим инструментом. Оба лет тридцати.
— Стоять, — сказал высокий. Не «добрый вечер» и не «здравствуйте» — сразу «стоять», что само по себе говорило о характере разговора.
— Стою, — сказал я.
Они остановились в трёх метрах. Высокий смотрел на меня с тем выражением, которое я бы назвал «оценочным» — он делал то же самое, что я: собирал информацию. Вопрос был в том, какую информацию он собирал и какой делал из неё вывод.
— Куда едешь? — спросил он.
— Ростов.
— Один?
— Один.
— Деньги есть?
Вот здесь был важный момент. Вопрос был прямым и предполагал прямой ответ, но прямой ответ «да» или «нет» оба были плохими: «да» — приглашение к изъятию, «нет» — повод для проверки. Я выбрал третье.
— А что? — спросил я.
Высокий чуть остановился. Не потому что вопрос был умным — вопрос был простым. Но «а что» вместо прямого ответа — это опять нарушение схемы. Схема предполагала, что объект либо пугается и соглашается, либо пугается и сопротивляется. «А что» было ни тем, ни другим.
— Толпа, — позвал высокий в сторону.
Из-за машины, которая стояла сзади, вышел третий — тот, что я не видел раньше. Невысокий, плотный, с той манерой двигаться, которая у людей, занимавшихся борьбой, называется «нет лишних движений». Он встал чуть сбоку и слегка сзади от меня — по всем правилам.
Четвёртый остался у машины. Это тоже было правильно с их стороны: один на месте всегда.
Итого: я, трое вокруг, один у машины.
---
Вот здесь мне нужно остановиться и сказать честно: я боялся. Не так, чтобы ноги отказывали или голос ломался, но боялся — в том конкретном смысле, что моя нервная система прекрасно понимала соотношение сил и не имела иллюзий относительно того, чем это могло закончиться, если всё пойдёт плохо.
Но я также знал кое-что ещё — что в подобных ситуациях первые тридцать секунд разговора определяют следующие пять минут, а следующие пять минут определяют исход. И что человек, который в первые тридцать секунд выглядит испуганным, уже проиграл первый раунд, хотя физически с ним ещё ничего не произошло.
Николай Степанович никогда не говорил мне об этом прямо. Но он регулярно устраивал спарринги, где один выходил против двух, и комментировал потом: «Ты боишься — они это видят. Ты не боишься — они сомневаются. Сомнение даёт время. Время — это всё».
Я держал лицо.
— Слушайте, — сказал я высокому. Голос вышел ровным — это было хорошо. — Давайте без длинных разговоров. Вы меня остановили. Это понятно. Что вам нужно?
Высокий посмотрел на меня долго.
— Ты спокойный, — сказал он. Не как комплимент и не как угроза — как наблюдение.
— Устал с дороги, — сказал я. — Четыре часа за рулём. Устал устраивать панику.
Жилистый, который стоял справа, хмыкнул — тихо, почти незаметно. Это было хорошим знаком: смех, даже тихий, означает, что человек воспринимает тебя как собеседника, а не как объект.
— Один едешь, в ночь, на трассе, — сказал высокий. — Смелый?
— Или глупый, — сказал я. — Сам ещё не решил.
Высокий смотрел на меня. Потом повернулся к тому, которого назвал «Толпой» — тот стоял сзади слева от меня, и я не мог видеть его выражение, что мне не нравилось, но сделать с этим я ничего не мог, не поворачиваясь к нему спиной к высокому.
— Что везёшь? — спросил высокий.
— Ничего, — сказал я. — Ехал в Воронеж, возвращаюсь. По делам.
— Покажи машину.
Это был следующий шаг схемы: проверка машины. Разумный с их стороны. Если я соглашался — терял инициативу и пространство. Если отказывался — давал повод для эскалации.
— Хорошо, — сказал я. — Только сначала скажите — вы кто?
Пауза.
— В каком смысле? — спросил высокий.
— В прямом, — сказал я. — ДПС? Не похоже на ДПС. Значит, кто?
— Хозяева дороги, — сказал высокий. Это было сказано без особого пафоса — просто как ответ на вопрос. Что само по себе было странно: люди, которые работают на трассах, обычно не представляются.
— Понял, — сказал я. — Тогда разговор честный. У меня в машине ноутбук — рабочий, старый, стоит копейки, — документы на машину, личные документы и примерно двести тысяч рублей наличными.
Двести тысяч в девяносто шестом году — это были нормальные деньги, не огромные, но нормальные. Достаточные, чтобы быть интересными.
Высокий посмотрел на меня.
— Сам говоришь? — сказал он.
— Сам говорю, — сказал я. — Потому что вы всё равно найдёте, если будете искать. Лучше я сам. Но я хочу кое-что предложить.
---
То, что я сделал дальше, было, честно говоря, импровизацией. У меня не было плана. У меня было несколько вещей: ровный голос, информация о деньгах, которую я выдал сам и первым, и что-то, что я назову «другой нарратив» — хотя в девяносто шестом я бы не использовал такое слово.
Нарратив был такой: я не жертва, которую грабят. Я деловой человек, у которого есть деньги, и я хочу разойтись по-хорошему.
— Предлагаю следующее, — сказал я. — Вы занимаетесь своим делом, я занимаюсь своим. Вашим делом является эта трасса. Моим делом является мой бизнес. Я могу дать вам деньги за то, чтобы спокойно продолжить путь. Сколько?
Высокий смотрел на меня. В его взгляде происходило что-то — пересчёт, вероятно. Схема не предполагала, что объект сам называет сумму и предлагает договориться.
— Сколько у тебя? — спросил он.
— Я уже сказал, — сказал я. — Двести тысяч. Но это не всё, что у меня есть. Вы можете взять всё — это ваш выбор, и я понимаю, что у меня мало аргументов против. Но это одноразово и закрывает разговор навсегда. Либо — пятьдесят сейчас, и я продолжаю ездить этой трассой по работе и каждый раз оставляю вам пятьдесят. Математика простая.
Это была, конечно, ложь — я не собирался ездить этой трассой ночью, если выберусь живым. Но ложь была в правильном направлении.
Высокий молчал. Жилистый что-то тихо сказал ему — я не расслышал. Высокий ответил тоже тихо. «Толпа» за моей спиной не двигался — что я отслеживал по звуку, по тому, что не слышал его шагов.
Потом высокий повернулся ко мне.
— Ты бизнесмен? — спросил он.
— Стараюсь, — сказал я.
— Откуда деньги?
— Перепродажа, — сказал я. — Покупаем в Ростове, продаём в Воронеже. Скучная работа, но платит.
— Что перепродаёте?
— Строительное. Цемент, арматуру, блоки.
Это тоже была правда: наш с партнёром бизнес действительно был в строительных материалах. Иногда лучшая легенда — это правда.
— Строительное, — повторил высокий. Что-то в его интонации изменилось — стало чуть менее официальным, если можно применить это слово к разговору на ночной трассе. — У нас тоже стройка.
— Серьёзно? — сказал я. Это вышло натурально, потому что я действительно удивился.
— Дом строим, — сказал он. И в этом «дом строим» было что-то человеческое, что резко выбивалось из контекста всего остального.
— Где? — спросил я.
— Тут, — он неопределённо кивнул в темноту. — В посёлке.
— Цемент нужен? — спросил я.
Пауза. Долгая.
Потом высокий засмеялся. Не зло и не насмешливо — просто засмеялся, как смеются люди, когда ситуация зашла куда-то, откуда её не ожидали.
— Цемент, — повторил он. — Торгуешь всё время.
— Работа такая, — сказал я.
---
Следующие минут десять — пятнадцать были самыми странными в моей жизни, и я их помню очень отчётливо, хотя прошло почти тридцать лет. Мы разговаривали. Я, высокий, жилистый, которого звали Лёха, и «Толпа», который наконец вышел из-за моей спины и оказался человеком лет тридцати пяти с усталым лицом и руками строителя.
Разговор шёл про строительство. Про цемент, арматуру, правильную пропорцию раствора. Высокий — его, как выяснилось, звали Виталий, хотя я не уверен, что это было настоящее имя — действительно строил дом и действительно имел вопросы про материалы. Я отвечал. Лёха иногда уточнял. «Толпа» молчал, но кивал в некоторых местах — кивал так, как кивают люди, которым сказали что-то правильное.
Четвёртый — тот, что оставался у машины — за всё это время не подходил. Я краем глаза видел его силуэт у задней машины. Он курил.
В какой-то момент Виталий спросил мне цену на цемент. Я назвал оптовую цену, которую мы платили. Он присвистнул — не восхищённо, а задумчиво.
— Это нормально, — сказал я. — Зависит от объёма. Больше берёте — меньше платите.
— Сколько тебе надо, чтобы он был ещё дешевле?
— У вас на дом сколько нужно?
— Тонн сорок.
— На сорок тонн скину примерно пятнадцать процентов от назначенного, — сказал я. — Если наличными.
— Наличными всегда.
— Тогда скину.
Он посмотрел на меня.
— Ты серьёзно торгуешь?
— Я всегда серьёзно торгую, — сказал я.
Пауза. Виталий посмотрел на Лёху. Лёха пожал плечами — тем жестом, который означает «не знаю, но ты решаешь».
— Слушай, — сказал Виталий. — Ты едешь в Ростов. У меня там есть человек. Можешь передать ему номер?
— Могу, — сказал я.
Он достал из кармана куртки смятый кусок бумаги — настоящей бумаги, не визитки — написал что-то карандашом при свете телефонного фонарика. Телефонный фонарик в девяносто шестом — это была отдельная технология, большинство людей в это время носили обычные маленькие фонарики на батарейках. У него был один из первых «Сименсов» с подсветкой экрана.
Он протянул мне бумажку. Я взял. Прочитал имя и номер телефона.
— Скажи ему — от Виталия с трассы. Он поймёт.
— Скажу, — сказал я.
Виталий смотрел на меня ещё секунду.
— Деньги оставь, — сказал он наконец. Тихо, без нажима.
— Сколько? — спросил я.
— Сколько не жалко, — сказал он.
Это тоже было неожиданным. «Сколько не жалко» — это уже совсем другой разговор, чем «отдай всё».
Я достал из куртки — не из бумажника, из куртки — несколько купюр. Посчитал на ощупь. Протянул Виталию. Примерно треть от того, что у меня было с собой. Не всё и не мало.
Виталий взял. Не считал.
— Езжай, — сказал он.
---
Я сел в машину. Закрыл дверь. Включил зажигание.
Руки не дрожали — это я проверил специально, положив их на руль. Не дрожали. Это хорошо. Это означало, что страх остался управляемым в нужный момент и сейчас начинал уходить так, как ему и положено.
Нажал педаль газа. «Девятка» тронулась вперёд.
Встречная машина стояла на своём месте — я объехал её, давая себе запас. Никто не двигался. Никто ничего не сделал. В зеркало заднего вида я видел, как задняя машина разворачивается и уезжает в противоположную сторону. Встречная — тоже.
Через два километра у меня затряслись руки.
Это было нормально — адреналин находит выход тогда, когда опасность прошла. Я остановился на обочине, подождал минут пять, пока тряска не успокоилась. Смотрел в темноту перед машиной. Думал.
Думал о том, что всё могло пойти иначе. Что у них было численное преимущество, ночь, пустая трасса и, вероятно, опыт подобных разговоров. Что моя тактика — выйти самому, говорить ровно, переключить разговор в другую плоскость — сработала не потому что была правильной в каком-то абсолютном смысле, а потому что сработала в этот конкретный раз с этими конкретными людьми.
Думал о том, что Виталий, который строил дом и спрашивал про цемент, был реальным человеком с реальной стройкой и реальными вопросами про пропорции раствора. Что между «человек, который останавливает машины на трассе ночью» и «человек, который строит дом и хочет купить цемент подешевле» — не такое большое расстояние, как кажется снаружи. Что девяностые годы создавали ситуации, в которых один и тот же человек мог быть и тем, и другим одновременно — не потому что был плохим человеком, а потому что такими были времена.
Думал о Николае Степановиче Пьяных и о его «сомнение даёт время».
Думал о том, что надо позвонить Лене, но сначала надо доехать, потому что звонить с трясущимися руками с ночной трассы M-4 означало объяснять, почему трясутся руки, а объяснение заняло бы больше времени, чем у меня было.
Я достал бумажку, которую дал Виталий. Посмотрел на имя и номер при свете приборной панели.
Позвонил этому человеку в Ростове на следующий день. Передал, что просили. Тот сказал: «А, Виталий. Понял, спасибо». Больше ничего не сказал.
Больше я на той трассе ночью не ездил.
---
Я рассказывал эту историю несколько раз — жене, потом, через пару дней, когда острое прошло. Партнёру. Однажды, через несколько лет, Николаю Степановичу — он к тому времени уже не тренировал, пил чай у себя в однушке на Северном, и я зашёл просто так, без повода, просто потому что думал о нём иногда.
Николай Степанович выслушал. Налил ещё чаю — себе и мне. Помолчал.
— Ты вышел из машины, — сказал он.
— Вышел.
— Правильно, — сказал он. — В машине ты — мышь в коробке. На улице — человек на своих ногах.
— Я боялся, — сказал я.
— Знаю. Но они не увидели.
— Откуда ты знаешь, что не увидели?
— Потому что ты здесь сидишь и пьёшь чай, — сказал Николай Степанович.
Это был абсолютно точный аргумент. Я его принял.
Потом мы говорили о другом. О том, как секция, о молодых. О том, что время изменилось и молодые пришли другие — не лучше и не хуже, просто другие, с другими страхами и другими надеждами. Николай Степанович говорил об этом без ностальгии и без осуждения — просто констатировал, как констатировал всегда: точно и без лишних слов.
Он умер в две тысячи восьмом — инфаркт, не в спортзале, а дома, на диване, что было как-то несправедливо по отношению к человеку, прожившему такую жизнь. Хотя, может быть, и справедливо — дома, в тишине, без лишней суеты.
Бумажку с именем и номером я потерял через несколько месяцев. Виталия больше никогда не видел и не слышал. Дом ли он построил — не знаю. Трасса М-4 теперь совсем другая. Девяностые закончились — медленно, постепенно, без объявления точной даты, как заканчивается всё, у чего нет конкретной границы.
Иногда, когда еду по трассе сейчас — с разделителем, с камерами, с заправками — думаю о той октябрьской ночи и о том, что она, в общем, обошлась легко. Треть денег — не вся сумма. Бумажка с номером телефона. Несколько минут разговора про цемент.
Лёгкий испуг, как я и написал в начале.
Хотя лёгким он казался потом, со временем. Тогда, стоя на обочине с трясущимися руками и глядя в тёмную трассу, он казался менее лёгким.
Но обошлось.
Высоцкий всё ещё лежал в магнитоле. Я вставил кассету, нажал перемотку к началу. «На нейтральной полосе цветы необычайной красоты» — этот куплет я слышал уже раз пятнадцать за эту ночь и не возражал снова.
Поехал дальше. В Ростов. В темноту, которая к тому моменту уже казалась просто темнотой, а не чем-то отдельным от дороги.
---
Постскриптум, который я добавляю сейчас, потому что история без него была бы неполной.
В девяносто восьмом году — через два года после той ночи — я встретил в Воронеже человека по имени Геннадий, который работал в охранном агентстве. Мы разговорились в каком-то офисе, где оба ждали своей очереди к одному чиновнику. Геннадий был из бывших сотрудников МВД, умный и циничный в хорошем смысле — без иллюзий, но и без озлобленности.
Я рассказал ему про трассу. Он слушал внимательно.
— Почему они тебя отпустили? — спросил он, когда я закончил.
— Разговор получился, — сказал я.
— Нет, — сказал Геннадий. — Не только разговор. Ты вышел из машины.
— Ну да, вышел.
— Это первое. Они ожидали, что ты будешь за дверью. Ты не стал. Это их выбило из привычного. — Он говорил спокойно, как объясняют то, что сами давно знают. — Второе — ты назвал деньги сам. Это значит, ты не пытаешься скрыть, не пытаешься обмануть. Для таких людей честность в конкретном вопросе — это сигнал. Они умеют читать, когда человек прячет, а когда нет. Ты не прятал.
— А третье? — спросил я.
— Третьего нет, — сказал Геннадий. — Двух было достаточно. Плюс удача, конечно. Никогда не забывай про удачу. Она работает в обе стороны.
— В обе стороны, — согласился я.
— Повезло, — сказал Геннадий просто. — Не только потому что ты хорошо себя вёл. Повезло, что они были теми, кем были — люди с конкретной целью, которые при другом раскладе отпускают. Другие бы не отпустили.
— Я это понимаю, — сказал я.
— Хорошо, что понимаешь, — сказал Геннадий. — Потому что некоторые после такого начинают думать, что они что-то умеют, чего другие не умеют. Это опасная мысль.
Это тоже был точный аргумент, и я его принял так же, как принял аргумент Николая Степановича.
Что я умею — я умею не показывать страх и разговаривать ровно. Это — умение. Но это умение не делает меня защищённым от всего. Оно делает меня чуть более подготовленным к некоторым вещам, которые работают через психологию, а не через силу.
Там, на трассе, это сработало. В другой ситуации, с другими людьми — могло не сработать.
Я это знаю.
Я и тогда это знал — стоя на обочине с трясущимися руками, глядя в тёмную трассу.
Тем не менее обошлось.
И это хорошо.