Окончание
Это был некрасивый охотничий клинок: уродливый, хищный инструмент для убийства. Черное вороненое матовое лезвие, не отражающее свет. Тяжелая ухватистая рукоять из наборной сыромятной кожи, впитывающей кровь и не скользящей в руке. Массивный металлический стеклобой на навершии, способный проломить череп. Лена достала нож. Баланс был идеальным. Холодный металл лег в ладонь так, словно был продолжением ее собственной руки. Но сначала медицина. С таким телом она не боец. Повязки из травмпункта держали на совесть, наглухо сковав ушибленные ребра и правое плечо. Подвижность правой руки упала на двадцать процентов. Теперь ей можно было только перехватывать или блокировать. Придется работать левой. Наглухо.
Больничная анестезия уже отходила, уступая место тяжелой, ослепляющей пульсации в боку и виске. Лена достала из домашней аптечки сильные обезболивающие. Резко выдохнув сквозь зубы от очередной вспышки боли, она приняла дозу лекарства, заставив себя замереть в ожидании, пока спасительная химия начнет действовать и вернет контроль над телом. Через десять минут боль отступила, став глухой и фоновой, словно чужой шум за стеной. Дыхание, зажатое бинтами, сделалось поверхностным и коротким, но абсолютно ровным. Фокус выровнялся. Машина была готова к работе.
Лена подошла к столу. Щелкнула тумблером сканера частот. Покрутила ребристое колесико настройки. Аппарат зашипел, сухо затрещал, пробиваясь сквозь эфирные помехи плотной городской застройки.
– «Поймалась открытая волна дежурной части РОВД. Девяносто три-девяносто три, ответьте центру!» – прохрепел из динамика искаженный голос дежурного Петрова.
– «Девяносто третий на связи, прием», – отозвался ленивый голос патрульного.
– «Что там у вас по адресу? У дома коллеги чисто? Клиентка, баба эта, контуженная, не появлялась?»
Голос патрульного звучал расслабленно.
– «Да чисто все, товарищ дежурный. Никого нет. Мы тут в УАЗике уже два часа мерзнем, бензин палим. Щука же, сам сказал, она зашуганная. Должна сейчас в своей общаге отсиживаться, шмотки собирать».
– «Принял вас, продолжайте наблюдение объекта. Инструкция прежняя. Если дура появится в периметре, брать жестко, при попытке к бегству применять табельное оружие. Конец связи».
Лена выключила сканер. В комнате повисла тишина. Охота началась. Щукин соврал. Он не стал благородно ждать обещанные сутки. Он уже расставил своих цепных псов у больницы, у дома Андрея, и наверняка кто-то пасется у общежития. «Он хочет загнать ее в угол, заставить запаниковать, сделать ошибку, а потом законно уничтожить при вооруженном сопротивлении сотрудникам». Она посмотрела на черный тактический нож, медленно провела большим пальцем левой руки по идеально заточенному лезвию. На коже выступила крошечная капля крови.
– Вы сами этого захотели, мрази! – Тихо, ровно, совершенно чужим металлическим голосом произнесла она в пустоту комнаты.
Лена стянула гражданскую одежду, надела черную, обтягивающую водолазку с высоким горлом, полностью скрывающую бинты и синяки. Темные плотные джинсы, не стесняющие движений. На ноги – высокие легкие армейские берцы, туго зашнуровав их почти до колена, чтобы намертво зафиксировать травмированный сустав. Гражданскую куртку сменила на темную непромокаемую ветровку без отражателей. Нож со щелчком ушел в специальные пластиковые ножны на пояснице. Под правую руку выхватывать придется обратным хватом. Мотки кевларовой нити – в левый карман. Тубы со смесью – в нагрудный. Она стянула непослушные волосы в тугой узел на затылке. Посмотрела в разбитое зеркало последний раз. Оттуда на нее больше не смотрела забитая няня Лена. Не смотрела уставшая, изломанная жизнью одинокая женщина. Оттуда смотрел профессиональный ликвидатор. Безжалостный призрак прошлой войны, которого государство списало в утиль, но совершило роковую ошибку. Забыло выстрелить ему в затылок.
Лена не выключила свет. Подошла к окну. Осторожно через щель в шторах проверила ночной двор. Пусто. Только ветер гоняет мусор. Она не пошла через выход. Если за ней следят, единственный подъезд барака плотно контролируется. Она бесшумно, стараясь не скрипеть деревом, открыла старую двойную раму окна на первом этаже. Шагнула левой ногой на подоконник. Ночной, влажный, холодный воздух резким ударом обжег лицо. Лена мягко, пружиня на левой ноге, спрыгнула в сырую, гниющую осеннюю листву палисадника. Мгновенно присела на корточки, полностью сливаясь с густой темнотой у стены. Ни звука, ни одного лишнего движения, как тень. Таймер в ее голове начал отсчитывать секунды. Время пустых разговоров, угроз и кабинетов закончилось навсегда. Началось время жатвы.
Она отделилась от стены и растворилась в черных тенях узкого переулка, направляясь обратно. К дому Андрея, к тому самому месту, где стоял тонированный джип и где сейчас скучали в патрульной машине двое ментов, прикрывающих похитителей. К тем двоим, с которых этой ночью начнется ее долгий путь наверх, к Бурову. Пути назад больше не существовало. Пощады не будет никому. Ноябрьский воздух был колючим, тяжелым и горьким на вкус. Город под ногами хрустел подмерзшей грязью, битым бутылочным стеклом и ледяной коркой. Лена не шла. Она перетекала из одной темной зоны в другую, плотно прижимаясь к сырому, выстуженному кирпичу пятиэтажек.
Правое плечо, намертво стянутое широким армейским бинтом, стремительно немело под действием обезболивающего, но в самой глубине сустава все равно тупо и монотонно ворочался раскаленный гвоздь. Она игнорировала его. Боль – это просто сигнал. Сигнал можно отключить. Профессиональное зрение работало в режиме тепловизора. Мозг автоматически дробил ночной двор на сектора. Застекленные лоджии первого этажа – возможные свидетели. Слепые пятна у переполненных мусорных баков – укрытие. Дистанция до ближайшего освещенного подъезда – тридцать метров открытого пространства.
Двое торпед «Рыжего» сидели в черном тонированном «Чероки» ровно в пятидесяти метрах от подъезда Андрея. Двигатель утробно низко урчал на холостых оборотах. В густой темноте салона плавал тусклый оранжевый огонек. Они курили одну сигарету на двоих, приоткрыв окно на пару сантиметров. Ждали. Ждали хромую, забитую бабу с пакетами рассыпанной картошки, чтобы тихо и буднично доделать грязную работу, за которую им заплатили. Лена зашла с тыла. Через глухие неосвещенные проходные дворы, где пахло мокрой псиной и гнилой листвой. В ста метрах от джипа, в глухом тупике за кирпичной трансформаторной будкой, врастали в землю старые «Жигули». Брошенный, выпотрошенный автохлам со спущенными в ноль колесами и ржавыми потеками на дверях.
Лена бесшумно подошла к капоту. Левой здоровой рукой нащупала щель под решеткой радиатора. Резкий, выверенный рывок. Замок жалобно лязгнул, капот пошел вверх. В нос ударил кислый запах старого машинного масла, прелой ветоши и бензина. Она вытащила из левого кармана ветровки моток матово-черной кевларовой нити. Тонкая, почти невидимая в темноте, не дающая бликов. Прочная, как стальной буксировочный трос. На концах две удобные, затянутые узлом петли под пальцы. В эфире портативного сканера частот, закрепленного на поясе, стояла мертвая тишина. Менты Щукина плотно пасли территорию больницы, лениво переговариваясь по рации. Они были свято уверены, что сломанная клиентка забилась в щель своей общаги и трясется от животного ужаса.
Она начала работу. В багажнике брошенных «Жигулей» нашелся ржавый обломанный кусок монтировки. Лена взвесила его в левой ладони. Около двух килограммов. Достаточно. Резкий короткий размах, удар тяжелым железом по уцелевшему лобовому стеклу «Жигулей». Стекло не просто разбилось. Оно взорвалось с оглушительным, стеклянным грохотом, который в абсолютной тишине ночного двора прозвучал как пушечный выстрел. Звук эхом отразился от панельных стен. В салоне «Чероки» мгновенно погас окурок. Тяжелая водительская дверь с чавкающим звуком открылась.
– Слышь ты! – донесся в вязкой тишине грубый и пропитый голос. – Че там за грохот? Бомжи металку воруют. Глянь, пойди, пока нам колеса не сняли.
Один из быков, массивный широкоплечий ублюдок в дутом кожаном пуховике, неохотно вывалился из теплого салона. Он захлопнул дверь и медленно, в развалочку, двинулся в сторону темного переулка. Он шел тяжело, уверенный в своей полной безнаказанности и превосходстве. Хозяин жизни на ночной улице. В правой руке он сжимал тяжелый металлический фонарь Maglite, используя его как дубинку. Лена, мягко пружиня на левой ноге, присела за ржавым остовом «Жигулей». Пульс – ровно семьдесят ударов в минуту. Никакого адреналинового тремора. Холодный математический расчет полностью вытеснил ярость.
Она видела его ноги в слабом отсвете далекого фонаря. Шаг. Хруст льда. Еще шаг. Дыхание бандита со свистом вырывалось из ноздрей. У него была одышка. Когда бык зашел в узкий слепой проход между кирпичной будкой и разбитой машиной, она не стала тратить время на раздумья. Кевларовая нить уже была намертво намотана на пальцы левой руки. Прыжок из глубокого приседа. Лена зашла за спину, скользнув как тень. Одним слитным текучим движением она взяла бандита в плотный глухой захват специальной нитью. Резкий разворот всего корпуса вправо, и вся масса ее тела, усиленная инерцией, сработала как рычаг. Секундный жесткий натиск намертво заблокировал малейший вздох, мгновенно и без шума, лишая противника точки опоры.
Бык даже не успел вскрикнуть. Из его перехваченного горла вырвался только глухой, сдавленный сип. Тяжелый фонарь выпал из разжавшихся пальцев, глухо стукнувшись о мерзлую землю. Его огромные руки судорожно заскребли по собственной шее, пытаясь ослабить смертельную хватку. Но тактический захват Лены работал без сбоев, намертво блокируя малейшее движение. Десять секунд. Тело конвульсивно дернулось и обмякло, превратившись в мешок с костями. Лена не бросила его. Она, аккуратно напрягая левое плечо, опустила тушу на битый лед, чтобы не создавать лишнего шума. Второй бандит в джипе занервничал. Тишина затягивалась.
– Леха! – крикнул он в приоткрытое окно. Голос предательски дрогнул. – Ты че там застрял?
Пассажирская дверь «Чероки» лязгнула. Лена уже сократила дистанцию до критической. Она находилась в слепой зоне, в метре от заднего бампера. Второй бандит, помоложе, в спортивной шапочке, высунулся из машины. Его правая рука судорожно дернулась за пазуху, где под курткой угадывались очертания кобуры. Он периферическим зрением уловил смазанную тень, метнувшуюся из-за угла джипа, и начал выхватывать ствол. Поздно. Лена сработала на опережение прямо через открытую дверь. Тяжелое железо с сокрушительным импульсом обрушилось на предплечье бандита, мгновенно лишая его возможности защищаться. Крик боли захлебнулся в зародыше, когда следующий выверенный выпад пришелся наотмашь. Корпус противника обмяк, и он тяжело навалился на рулевое колесо. Гудок автомобиля коротко, надрывно взвыл, но тут же заткнулся.
Еще одно жесткое профессиональное движение окончательно поставило точку в этом столкновении. Свет в глазах ублюдка погас, и он полностью вылетел из реальности. Она вытащила его из салона за шиворот, как куклу. Волоком, оставляя на снегу две темные полосы от его ботинок вглубь сырого, неосвещенного гаражного массива. Старый кирпичный гараж без ворот зиял черной пастью. Внутри густо воняло отработанным мазутом, старой резиной и крысиным пометом. Лена швырнула парня на бетонный пол, достала из его же кармана наручники, китайскую дешевку, которую они носили для понтов, и жестко пристегнула его правую здоровую руку к толстой стальной петле, вмурованной в стену.
Он пришел в себя быстро. Застонал, выплевывая выбитые зубы вместе со сгустками крови. Дрожал от пробирающего до костей холода. В тусклом мертвенном луче ее маленького тактического фонарика он увидел лицо. Разбитое, опухшее лицо той самой женщины с пакетами. Но теперь в ее глазах не было ни страха, ни боли. Там была абсолютная ледяная пустота. Глаза патолога-анатома.
– Буров, – коротко, без интонации бросила Лена.
Черное матовое лезвие тактического ножа «Антитеррор» холодно коснулось его сонной артерии.
– Не убивай, тетка! – парень жалко, тонко заскулил. Вся его блатная спесь испарилась за секунду, он обмочился прямо в дорогие спортивные штаны. – Я просто водила. Я никого не трогал, клянусь.
– Где пацан?
Лена чуть надавила лезвием. По грязной шее побежала тонкая горячая струйка крови.
– Одно слово вранья, и ты захлебнешься.
– В поселок увезли, в Лесное, – заголосил он, вжимаясь затылком в кирпич. – Там недальний бункер Бурова. Охрана плотная, Щука своих оперов туда закинул на усиление. Колесникова...
Лена не убрала нож.
– Опека. Где она живет? Куда пошли бумаги?
– На Пушкина. Сталинка у парка. Третий этаж. Тридцать вторая квартира. У нее оригиналы документов на вывоз. Она их сегодня ночью готовит. Курьера от Бурова ждет. Тетка, Христом Богом молю!
Лена убрала нож. Она не стала тратить на него время. Короткий сухой встречный импульс тяжелого берца наотмашь отправил парня обратно в спасительное небытие. До утра он здесь не замерзнет. А дальше это уже не ее проблемы. У нее оставалось меньше двенадцати часов. Таймер сжимался. Элитная сталинка на улице Пушкина дышала фальшивым, украденным благополучием. Чистый подъезд, свежая краска, тяжелая металлическая дверь с кодовым механическим замком. Для обывателя – неприступная крепость. Для человека с ее подготовкой – препятствие на три секунды. Лена даже не замедлила шаг. В тусклом свете уличного фонаря было отчетливо видно, какие три кнопки на стальной панели стерты до блеска и утоплены чуть глубже остальных. Короткий одновременный щелчок тремя пальцами, и замок послушно отозвался глухим внутренним ударом освобожденной пружины. Дверь поддалась.
Она скользнула внутрь и бесшумно поднялась на третий этаж по широким каменным ступеням. Дверь тридцать второй квартиры была массивной, обшитой натуральным дубом. Внутри, сквозь узкую щель под порогом, пробивался теплый желтый свет. Лена проверила ручку. Не заперто. Чиновница ждала ночного курьера с деньгами от Бурова и расслабилась в своей бетонной норе. Она толкнула дверь левым плечом, вошла внутрь, мгновенно закрыв за собой замок. Квартира кричала о коррупции. Дорогие персидские ковры, итальянская мебель, тяжелые хрустальные люстры. В воздухе стоял удушливый приторный запах дорогого французского парфюма. Колесникова сидела за массивным столом в гостиной. На ней был длинный шелковый халат винного цвета. На столе идеальными стопками лежали пухлые папки с делами, стояла гербовая печать, а рядом небрежно брошенные пачки стодолларовых купюр в тугой банковской слюде. На кожаном диване небрежно валялась норковая шуба.
Лена шагнула из полумрака прихожей. Чиновница подняла голову, поправляя тонкие очки в золотой оправе. Увидев перед собой избитую, перепачканную кровью и грязью Лену в черной тактической одежде, она замерла. Дорогая перьевая ручка с глухим стуком выпала из ее холеных, унизанных кольцами пальцев. Лицо Колесниковой мгновенно потеряло краску, став похожим на кусок старого пергамента.
– Вы? Как вы здесь? Охрана? – пролепетала она, вжимаясь в спинку кресла.
Лена подошла вплотную к столу. Движения были плавными, хищными. Она сунула левую руку в карман и выложила на полированную столешницу массивный золотой браслет. Тот самый, что она сняла с мертвого Лехи в гаражах. На звеньях браслета запеклась темная кровь.
– Это от рыжего, – тихо, безжизненно сказала Лена. – Он больше не придет. Никогда. И ты сейчас умрешь прямо на этом кресле, если я не получу документы на мальчика.
Она не стала размахивать оружием. Она просто положила тяжелое черное лезвие ножа прямо на стол, левее пачек с долларами. Колесникова сглотнула. Ее взгляд прикипел к запекшейся крови на золоте. Ухоженная, сытая женщина, привыкшая ломать судьбы людей росчерком пера в безопасном кабинете, впервые столкнулась с физической, неотвратимой смертью.
– Все, все в синей папке, – просипела Колесникова, дрожащей рукой указывая на край стола. Зубы чиновницы выбивали мелкую дробь. – Там новое свидетельство о рождении и загранпаспорт ребенка. Медицинское заключение, разрешение на вылет. Сейчас курьер должен приехать, забрать папку. Не убивайте.
Лена левой рукой придвинула папку. Быстро, профессионально пролистала страницы. Фотография Темы. Фамилия изменена. Сирота. Тяжелое заболевание. Оформлен транзит на лечение в частную закрытую клинику Гамбурга. Все печати настоящие. Подписи настоящие. Государство продало ребенка по всем правилам. В самом низу папки лежал черный пластиковый квадрат. Стандартная трехдюймовая дискета.
– Что это? – Лена кивнула на пластик.
– Черная касса, – Колесникова закрыла лицо руками. – Проводки. Счета Бурова. Фамилии судей. Копии переводов на офшоры Щукина. Я держала это для страховки. На всякий случай. Если Буров решит меня слить.
– Кто еще в доле? Кто держит периметр в поселке?
– Щукин. Он лично все курирует сегодня. У него контракт горит. Буров платит ему тридцать процентов с каждого борта. Там сейчас три машины ППС, его личная опера и пехота Бурова. Ангар старой автобазы перед коттеджами.
Лена сгребла папку и дискету. Засунула их под плотную водолазку, прижав к забинтованной груди. Пачки с долларами она даже не удостоила взглядом. Колесникова, увидев, что нож со стола исчез, попыталась набрать в легкие воздух.
– Я все отдала. Я уеду. Я клянусь.
Лена не ответила. Короткое, резкое движение наотмашь мгновенно оборвало эту истерику. Чиновница обмякла и кулем сползла под стол, перевернув чашку с остывшим кофе. Коричневая жижа медленно потекла по стодолларовым купюрам. Скрытность закончилась. Время ножей прошло, но уходить прямо сейчас вслепую было глупо. Курьер, о котором сказала эта тварь, – это был ее готовый билет до поселка. Лена скользнула в тень за тяжелую портьеру у балконной двери.
Ждать пришлось меньше десяти минут. Входная дверь квартиры тихо скрипнула. В коридор вошел неприметный парень в куртке-«аляске». Он даже не успел понять, почему из темноты гостиной на него обрушилась бесшумная тень. Стальной клинок замер в опасной близости от лица, а жесткий захват левой руки намертво лишил его малейшей возможности издать звук или пошевелиться.
– Тихо! – выдохнула Лена ему в самое ухо. – Где пацан? Живо!
Парень задрожал, косясь на торчащую из-под стола туфлю Колесниковой.
– В... в Лесном, в поселке, в третьем коттедже от въезда. Я просто отвезти должен был.
Лена не стала слушать дальше. Локтевой сгиб левой руки мгновенно лишил его точки опоры, полностью блокируя малейшую возможность издать звук или оказать сопротивление. Парень не успел даже дернуться. Под действием жесткого глухого захвата его колени тут же подогнулись, а мир вокруг стремительно поплыл, уходя в темноту. Как только его тело потеряло опору и повалилось назад, Лена освободила руку и коротким выверенным движением рукояти ножа поставила в этом столкновении глухую точку, сработав точно и профессионально. Инерция сделала свое дело. Курьер мгновенно ушел в глубокое, затяжное забытье. Парень безжизненно повалился на паркет, полностью выключившись из происходящего.
Парень безжизненно рухнул на паркет рядом со своей начальницей. Ближайшие пару часов он точно не жилец для этого мира. Лена присела, быстро и без суеты обшарила его карманы, забрала ключи от машины и быстро через балкон спустилась по пожарной лестнице во двор. На заднем дворе сталинки стояла неприметная белая «четверка» курьера. Она села за руль. Правое плечо, скованное бинтами после травмпункта, глухо выло от боли, но организм держал удар. Машина ходко шла по темным, залитым ледяным дождем улицам в сторону загородного шоссе. Лена прекрасно понимала, что Буров и Щукин не идиоты. Раз разыскиваемый ребенок спрятан в Лесном, въезд в поселок обязательно будет прикрыт. Ехать на чужой машине прямо к шлагбауму – это подставить себя под глупый расстрел.
За полкилометра до цели она свернула с трассы в проселок, заглушила мотор и погасила фары, оставив «четверку» в густой тени деревьев. Дальше только пешком. Дорога к элитным коттеджам была одна, и ее наглухо, как пробкобутылочное горлышко, перекрывала территория старой заброшенной автобазы. Обойти этот участок лесом или полем в темноте, с перебитым плечом и отбитыми ребрами, Лена бы физически не успела. Счет шел на минуты. Чтобы прорваться к третьему коттеджу, ей нужно было убрать этот заслон. Лена уже лежала в мокрой пожухлой траве на небольшом холме в двухстах метрах от ворот. Вода пропитала тактические штаны, ледяной ветер выдувал остатки тепла, но она не шевелилась.
В бинокль ночного видения, снятый с убитого в гараже быка, картина читалась идеально, и ситуация была абсолютно дрянной. Три машины патрульно-постовой службы с выключенными мигалками, две наглухо тонированные «девятки» буровской братвы. Возле машин нервно курили шесть оперативников Щукина. Под кожаными куртками угадывались бронежилеты, в руках укороченные автоматы АКС-74У. На флангах топтались восемь быков Рыжего. В руках у быков пистолеты. Четырнадцать стволов. И сам майор Щукин, который нервно мерил шагами бетонную площадку у входа в ангар, постоянно прижимая мобильный телефон к уху. Судя по всему, Колесникова уже пришла в себя. Система была поднята по тревоге. Блок-пост ждал нападения и теперь не пропустил бы даже мышь.
Идти на пролом с одним тактическим ножом против четырнадцати автоматов и дробовиков – это не героизм. Это глупое самоубийство. В ГРУ учили другому. Если враг тотально превосходит тебя в огневой мощи, не вступай с ним в бой. Перехвати управление. Сделай так, чтобы эта свора из ментов и бандитов перегрызла друг друга, и уходи на оперативный простор в поселок под прикрытием их собственного хаоса. Она скатилась с холма и зашла со стороны старых ремонтных ям, где бетонный забор давно обрушился. Ей нужно было зажечь этот фитиль изнутри. Два дозорных бандита жались к стене, пытаясь укрыться от секущего дождя. Лена вынырнула из мрака за спиной крайнего. Захват левой рукой за подбородок, резкий рывок головы назад и вправо, щелчок шейных позвонков. Тело мягко осело на бетон.
Она хладнокровно вытащила из кармана убитого тяжелую портативную рацию Motorola, настроенную на частоту братвы. Второго дозорного она обошла по дуге. Он был ей не нужен. Ей был нужен вожак. Она вычислила Рыжего сразу. Тот стоял у приоткрытых ворот ангара, сплевывая на мокрый бетон. Он был на взводе. Сжимал в руке ТТ, постоянно оглядываясь на ментов. Взаимная ненависть между криминалом и продажными копами висела в воздухе густым, осязаемым облаком. Никто не доверял никому. Идеальная почва для искры. Лена подобрала с земли тяжелый зазубренный кусок полуметровой строительной арматуры. Взвесила в левой руке. Центр тяжести смещен, но для броска на короткую дистанцию сойдет. В спецназе учили метать все, что имеет вес и твердость.
Она подобралась на дистанцию восьми метров, слилась с тенью от массивного мусорного контейнера, выдохнула. Бросок. Арматура со свистом рассекла влажный воздух. Рыжий даже не успел обернуться. Тяжелое ржавое железо врезалось ему точно в основание черепа, чуть ниже затылочной кости. Звук был таким, словно лопнул спелый, толстокорый арбуз. Вожак рухнул вперед, как подкошенный, прямо в лужу отработанного мазута. Лена скользнула к телу, вырвала из сведенных судорогой пальцев пистолет ТТ и мгновенно отступила в густую тень несущей колонны ангара. Она зажала тангенту трофейной рации, набрала в легкие побольше воздуха и заорала в эфир, ломая собственный голос под прокуренный панический бас.
– Пацаны! Менты нас кинули! Щукинские Рыжего завалили! Огонь по мусорам! Вали тварей!
И, не давая никому опомниться, вытянула руку с ТТ. Три быстрых сухих выстрела. Пули калибра семь целых шестьдесят две тысячных с визгом прошили лобовое стекло милицейского УАЗа, выбив фонтан стеклянных брызг. Она тут же швырнула пистолет в грязь и ушла перекатом глубже в темный ангар. Психологический расчет сработал безупречно. В замкнутом пространстве под проливным дождем, когда нервы натянуты до предела, а по тебе начинают стрелять боевыми, никто не будет разбираться и задавать вопросы. Работает голый, животный инстинкт выживания.
– Чё? – истошно заорал кто-то из бандитов, увидев распластанное тело Рыжего. – Пацаны, Рыжий готов! Мусоры беспределят! Мочи козлов!
Первая длинная очередь из гладкоствольной «Сайги» картечью разнесла фару и радиаторную решетку УАЗа. Опера Щукина, привыкшие бить первыми, не стали ждать. Они попадали на мокрый бетон, вскинули свои АКС-74У и открыли шквальный огонь на подавление.
– Отставить огонь! – истерично, срывая голос, орал Щукин, прячась за колесом своей служебной «Волги». – Не стрелять, мать вашу! Это подстава!
Его никто не слышал. Ангар в секунду превратился в огненную, грохочущую преисподнюю. Трассеры чертили в темноте пунктирные линии, рикошеты от бетонных стен высекали снопы ослепительных искр. Две группировки, объединенные общим грязным бизнесом, начали методично и жестоко косить друг друга. Звон бьющегося стекла, глухие удары пуль в металл кузовов, матерные крики и вопли раненых слились в один чудовищный рев. Лена тенью скользила по внешнему безопасному периметру. Огненный шторм оставался левее. Она уходила от сектора обстрела, методично приближаясь к выходу из автобазы. Ей не нужно было убивать их. Они прекрасно справлялись с этим сами.
Она заметила Щукина. Майор на четвереньках отползал от простреливаемой машины в сторону глухого забора. Он сжимал в руке табельный ПМ, а второй рукой лихорадочно давил на кнопки мобильника, пытаясь вызвать подкрепление из города. Его дорогие туфли были в грязи, форменная куртка порвана на локте. Отлоска хозяина жизни не осталось и следа. Лена вышла из темноты прямо перед ним. Выросла, как монолитная плита. Щукин вскинул голову. Его рыбьи глаза расширились от ужаса. Он попытался поднять пистолет. Она была быстрее. Короткий, безжалостный выпад левой ногой. Тяжелый армейский берец с сокрушительным импульсом обрушился на опорную ногу майора. Раздался глухой, резкий звук лопнувших связок, и нога неестественно подогнулась, полностью лишая его опоры.
Щукин дико, по-звериному взвыл, выронив оружие, и повалился набок, хватаясь руками за переломанную ногу. Лена наступила ботинком на его здоровую голень, пригвоздив майора к земле.
– Где Буров? – голос прозвучал, как лязг затвора.
– Пошла ты, тварь! – прохрепел Щукин, плюясь слюной пополам с грязью. Лицо его посерело от болевого шока.
Она не стала тратить время на уговоры. Одним движением Лена сорвала с его пояса тяжелые милицейские наручники с намертво глушащим замком. Она рывком заломила майору руки далеко за спину. Боль в ее собственном плече взорвалась белым светом, но она не ослабила хватку. Притащив скулящего Щукина к ржавому, вросшему в землю кузову брошенного прицепа, она пристегнула его запястье к толстой, стальной буксировочной петле. Майор дернулся. Сталь больно врезалась в запястье. Он был прикован к железу намертво.
– Ты сгниешь здесь, тварь, – сказала она ровно. – Твои люди сейчас перебьют друг друга, а когда сюда приедет ОМОН, они найдут тебя.
Щукин попытался что-то хрипеть, мечась глазами и пытаясь подняться, но Лена не стала слушать. Короткий, сокрушительный выпад тяжелым армейским ботинком наотмашь поставил в этом споре жирную точку. Голова майора неестественно мотнулась назад, и он кулем повалился на бетон, мгновенно и глубоко вылетев из сознания. Теперь он не почувствует ничего. Лена присела перед бесчувственным телом, расстегнула молнию на его кожаной куртке и достала из-за пазухи пластиковую коробку с дискетой, которую забрала у Колесниковой. Она аккуратно, но глубоко затолкнула дискету во внутренний потайной карман куртки Щукина и застегнула его. На этой пластиковой трехдюймовке была вся его бухгалтерия, счета, переводы и имена проданных детей. Для управления собственной безопасности или для озверевших быков Бурова, которые первыми найдут своего бессознательного куратора, этот «подарок» в кармане станет его смертным приговором. Очнувшийся Щукин даже не поймет, почему бывшие союзники начнут рвать его на части. На зоне бывшие менты долго не живут, а до зоны его теперь вряд ли довезут живым.
Лена поднялась, скользнула в темноту ангара и растворилась среди бетонных опор. Запущенный ей фитиль уже догорал. Случайный рикошет от дальней стены ангара злобно свистнул в сантиметре от Лены и обжег ей предплечье. Она даже не вздрогнула, развернулась и зашагала прочь, оставляя майора выть на бетонном полу. Впереди был особняк Бурова. Дом криминального босса стоял на отшибе, окруженный пустыми коробками недостроенных коттеджей. Мрачный монолит из белого бетона и панорамных стекол. Мертвый, голый сад. Внутри на втором этаже горел тусклый свет дежурного освещения. Лена обошла кованые ворота. Возле калитки топтались двое охранников из личной гвардии Бурова. Серьезные парни, не чета уличной пехоте Рыжего. В тактической разгрузке, с укороченными автоматами.
Она сняла их тихо, хирургически точно. Первого – бесшумным перехватом специальной нитью прямо с дерева. Второго, попытавшегося вскинуть оружие, – коротким, сокрушительным, встречным выпадом тяжелой рукояти ножа, намертво погасив его сопротивление одним движением. Она перешагнула через тела, подняла с земли оружие второго охранника, СР-3 «Вихрь». Компактный, бесшумный автомат спецназа, стреляющий тяжелыми девятимиллиметровыми дозвуковыми пулями. Оружие ближнего боя, пробивающее бронежилеты. Тяжелая сталь приятно легла в левую руку. Она откинула приклад, уперла его в плечо. Десять патронов в магазине. Ей хватит одного. Входная стеклянная дверь на террасу была не заперта. Она вошла внутрь.
В огромном холле с высокими потолками было пусто. Буров сидел на втором ярусе на открытой галерее. На столе перед ним светились мониторы внешней охраны. Он видел все. Видел, как упали его люди. Видел, как она идет по лестнице.
– Остановись, тварь! – Его голос, усиленный системой внутренней связи, дрожал, гулко отражаясь от голых стен. – Шаг вперед! И я пристрелю пацана! Клянусь, вынесу ему мозги!
Лена медленно, тяжело ступая, поднялась на площадку второго этажа. Остановилась в пятнадцати метрах от него. Буров стоял у панорамного окна на фоне серого бледнеющего неба. Он был высоким, тучным мужчиной в дорогом костюме. Левой толстой рукой он мертво вцепился в воротник куртки Темы, прижимая худенького мальчика к своему массивному животу. В правой руке он сжимал тяжелый, никелированный автоматический пистолет Стечкина. Ствол упирался Теме прямо в висок. Мальчик был белым как мел. На его бледной щеке застыла дорожка крови от разбитой губы. Он не плакал. Он смотрел на Лену расширенными, застывшими от недетского ужаса глазами. В этих глазах была немая мольба.
– Брось автомат! – истошно заорал Буров. Его лицо покрылось пятнами пота. – На пол его кинь! Живо!
Лена стояла неподвижно. Она держала «Вихрь» у бедра, не поднимая ствол. Указательный палец левой руки мягко лежал на спусковом крючке. Правая рука безвольно висела вдоль тела.
– Ты никуда не уйдешь, Буров, – сказала она. Голос был абсолютно спокойным, тихим, лишенным эмоций. Так констатируют факт смерти. – Твои люди мертвы. Твои менты стреляют друг в друга и валяются в наручниках. Ты остался один в этом бетоне.
– У меня пацан! – Буров начал пятиться вдоль стеклянной стены, волоча Тему за собой. – Я уйду через нижний гараж! Машина бронирована! Не подходи!
Он двигался неровно, дерганно. Дорогие итальянские туфли скользили по строительной пыли на паркете. Тёма мешал ему, путался в ногах, инстинктивно пытаясь вырваться. Буров нервничал. Ствол Стечкина ходил ходуном, царапая кожу ребёнка. Стрелять сейчас было нельзя. Вес ребёнка, геометрия тел. Пуля из «Вихря» пробьет Бурова насквозь, но при попадании в корпус мышцы бандита рефлекторно сократятся. Палец нажмет на спуск Стечкина. Мальчик погибнет.
Лена ждала. В спецназе учат не только стрелять. В спецназе учат ждать ошибки врага, знать биомеханику паники.
– Посмотри на меня, – сказала Лена. Она сделала полшага вперед. Зрительный контакт. – Смотри мне прямо в глаза, мразь!
Буров инстинктивно перевел взгляд на ее разбитое окровавленное лицо. На эти мертвые глаза. И в этот момент его психика дала сбой. Он сделал резкий шаг назад. Подошва его тяжелого ботинка с силой проскользнула по глянцевой, влажной от уличного дождя плитке керамогранита. Центр тяжести массивного тела мгновенно сместился. Равновесие было потеряно на долю секунды. Чтобы не завалиться на спину, Буров рефлекторно оттолкнул Тему от себя влево, судорожно взмахнув руками в попытке поймать опору. Между фигурой ребенка и тушей криминального босса образовалось пространство. Ровно двадцать сантиметров открытой траектории.
Время замедлилось, превратившись в густой кисель. Лена вскинула автомат. Приклад жестко ударил в плечо. Один выстрел. Одиночный. Глухой, сухой хлопок дозвукового патрона. Тяжелая пуля калибра девять миллиметров тридцать девять сотых встретила Бурова на вылете, ударив точно в правое плечо. Огромная кинетическая энергия выстрела сработала мгновенно, его буквально развернуло на месте, а правую руку неестественно отбросило назад с сокрушительным импульсом. Автоматический пистолет вырвало из пальцев, и он с металлическим лязгом улетел в дальний угол комнаты. Буров дико, надрывно взвыл, оседая на колени. Тема, отброшенный к стене, сполз на пол, сжавшись в крошечный комок и закрыв голову руками.
Лена не опустила ствол. Она подошла быстро. Без суеты, без бега. Она шла, как идет палач, чтобы опустить рубильник гильотины. Она встала над Буровым. Бандит хрипел, пуская пузыри и судорожно прижимая искалеченную руку к груди. В его глазах стоял животный, нечеловеческий ужас. Он смотрел снизу вверх на женщину в грязной тактической одежде, понимая, что купить ее невозможно.
– Пожалуйста! – выдавил он, плюясь кровью. – Деньги! Бери все! В сейфе миллион! Наличными!
Лена перевела взгляд на сжавшегося у стены Тему. Она опустилась на левое колено. Ладонью левой руки мягко, но плотно закрыла ему глаза, прижимая его голову к своему здоровому боку.
– Ребенок не должен этого видеть.
Она перевела короткий ствол «Вихря» прямо в лицо Бурову.
– Это за мандарины, – тихо сказала она.
Второй выстрел в упор оборвал все мгновенно. Буров дернулся всем телом и тяжело завалился на спину, раскинув руки. Пространство холла погрузилось в глухую, давящую тишину, а по дорогому полированному граниту стремительно поползла темная, зловещая жидкость, ставя окончательную точку в этой истории.
Лена опустила автомат, щелкнула предохранителем и сбросила оружие на пол. Она погладила Тему по вихрастой голове.
– Все, маленький, – прошептала она севшим голосом. – Все закончилось. Пойдем отсюда. Никто тебя больше не тронет.
Рассвет застал их на пустой загородной трассе. Небо медленно наливалось свинцовой синевой. Лена вела угнанный у ангара неприметный Ford, управляя рулем одной левой рукой. Правое плечо окончательно одеревенело. Боль в ребрах стала монотонной и тупой. Действие стимуляторов подходило к концу, накатывала чудовищная, свинцовая усталость. В бардачке лежал пакет с оригиналами документов Тёмы. Мальчик спал на заднем сиденье, укрытый ее грязной курткой. Она достала из кармана трофейный мобильный телефон Бурова. Набрала номер, который не использовала семь лет, но помнила наизусть.
До связи. Ответил сухой, лишенный интонации голос.
– Это Пятая, – сказала Лена.
Пауза на том конце провода стала осязаемой.
– Да, я жива. Снимай гриф. Объект Буров ликвидирован. В поселке Лесное гора трупов, а у ворот пристегнут майор Щукин. В его куртке дискета со всей черной бухгалтерией РОВД и схемами вывоза детей. Берите их тепленькими. Пятое.
Голос на том конце дрогнул, но тут же взял себя в руки.
– Принято. Группа выдвигается. Семью Смирновых мы перехватим и выведем в чистую зону. Оформим по программе свидетелей. Но у тебя двенадцать часов, чтобы исчезнуть с радаров. Дальше мы не гарантируем тишину. Местные оборотни будут рыть землю носом.
– Мне хватит, – ответила Лена и нажала отбой.
Она опустила стекло и выбросила телефон в придорожную грязь. Долг был уплачен.
Районная больница встретила их тишиной спящего, измученного здания. Запах хлорки и лекарств ударил в нос, выветривая гарь пороха. Лена медленно шла по кафельному коридору, крепко прижимая к себе Тему. Мальчик проснулся, но не слезал с ее рук, вцепившись пальцами в ткань водолазки так, что его маленькие костяшки побелели. Она подошла к тяжелым дверям отделения реанимации. Дверь была приоткрыта. Хирург, тот самый, с землисто-серым лицом, сидел за постом медсестры, бессильно опустив голову на скрещенные руки. Услышав шаги, он вздрогнул и поднял глаза. Увидев Лену, он медленно встал. Лена замерла. Внутри все оборвалось. Сердце, которое ни разу не дрогнуло под пулями и при виде смерти, сейчас готово было разорваться на части от ужаса.
– Он... – Лена не смогла закончить фразу. Горло перехватило спазмом.
Врач протер глаза руками. На его изможденном лице появилось подобие слабой, недоверчивой улыбки.
– Он пришел в себя, – тихо сказал хирург, указывая на палату. – Два часа назад. Это с медицинской точки зрения невозможно. С такими травмами черепа... Но он дышит сам. Мы сняли его с аппарата. Давление стабильное. Первое, что он спросил, когда открыл глаза, – про сына.
Лена толкнула дверь левым плечом и вошла в палату. В палате гудели приборы. Андрей лежал под тонкой белой простыней. Его голова была плотно, как кокон, обмотана бинтами. Лицо было страшно бледным, заострившимся, с глубокими тенями под глазами. Но глаза были открыты. Острые, живые, полные боли и надежды глаза. Увидев Лену в дверях, он попытался приподнять голову. Его разбитые губы дрогнули. Лена осторожно опустила Тему на пол. Мальчик, мгновенно поняв все, сорвался с места и бросился к железной кровати.
– Папа! Папа! – он уткнулся лицом в грудь отца, заливаясь слезами.
– Живой, сынок! – прохрепел Андрей. Он с трудом поднял слабую и исколотую капельницами руку и положил ее на вихры Темы.
Андрей перевел взгляд на Лену. Она осталась стоять в дверях. Она не могла сделать шаг вперед. На нее навалилась вся тяжесть этой ночи. Разбитое страшное лицо. Одежда, пропитанная мазутом, дождем и чужой кровью. Перевязанное изувеченное плечо. Лена знала, что в ее глазах все еще стоит пустота выжженной земли. Она дико, до одури боялась, что прямо сейчас, в эту секунду, этот добрый, искалеченный человек посмотрит на нее и увидит не няню. Он увидит в ней безжалостного зверя, убивающего людей голыми руками. Монстра. Палача. Она инстинктивно сделала шаг назад к коридору. Но Андрей смотрел по-другому. В его взгляде не было страха. Он смотрел на нее сквозь всю эту грязь и кровь так, как смотрят на святыню в замерзающем обреченном окопе. Как на последнюю надежду.
– Спасибо, Лена, – прошептал он, и по его впалой щеке скатилась слеза. – Возвращайся. Домой. К нам.
Тёма обернулся. Он подбежал к ней, крепко обнял ее за талию, утыкаясь заплаканным лицом в грязную тактическую куртку, которая пахла порохом, кровью и сырым бетоном.
– Няня Лена, не уходи, – всхлипнул мальчик. – Пожалуйста. Мы тебя любим.
Лена медленно, преодолевая дикое, режущее сопротивление сломанных ребер, опустилась на колени прямо на холодный больничный кафель. Она обняла ребенка здоровой рукой, крепко прижимая его к груди. Впервые за десять лет она почувствовала, как по ее разбитым скулам, смывая черную грязь, гарь и запекшуюся кровь, текут слезы. Горячие, настоящие. Живые.
За окном палаты, разгоняя серый мрак, медленно вставало холодное, ясное ноябрьское солнце. Город просыпался, скрипя тормозами, еще не зная, что этой долгой ночью из его гнилых вен без наркоза вырезали огромную смертельную опухоль...