Серебряный свет залил окна так резко, будто дом зажёг изнутри не магию, а собственную старую ярость.
На мгновение всё замерло.
Капли дождя на стекле остановились тонкими дрожащими нитями. Пламя в камине вытянулось вверх и стало почти белым. В зеркале над консолью отразилась гостиная: я — в сером траурном платье, с ключами в руке; Ливия — бледная, с мокрыми глазами; Эдмунд — напряжённый, как натянутая струна; Вианна — у кресла, с серебряной линией на ключице; лорд Аст — неподвижный и слишком спокойный; мэтр Велл — с блокнотом, который он держал так, словно бумага могла защитить от древнего родового дома.
А за дверью, снаружи, остался Каспар.
Мой муж.
Мой покойник.
Моя самая дорогая ошибка с фамильным гербом.
Он ударил в дверь ладонью.
Серебро вспыхнуло, и звук прошёл по дому глухо, как удар по крышке гроба.
— Ильда!
Дом не пустил голос дальше холла. Слово распалось на низкий гул и исчезло где-то под лестницей.
Я вдруг поняла, что впервые за двадцать лет не обязана отвечать сразу.
Это было почти неприлично приятно.
— Хранительница, — произнёс дом.
Голос шёл не от стены, не от потолка, не от портрета. Он был везде сразу: в паркете, в старых рамах, в лестничных перилах, в бронзовых ручках дверей, которые я столько лет велела натирать до блеска. Голос был старый, сухой, с ворчливой достоинственностью дворецкого, пережившего шесть поколений хозяев и окончательно разочаровавшегося в мужчинах.
Я медленно обернулась.
— Да?
— Подтвердите круг защиты.
— Сейчас?
— Осада началась.
Ну конечно.
Осада. Очень удобно. Я ещё утром планировала разобрать счета и вернуть оранжерею. К вечеру получила живой дом, кровный залог, ревизора границ, любовницу мужа у камина и осаду. День шёл к финалу с размахом пьяного режиссёра.
— Что значит “круг защиты”? — спросила Ливия.
Дом ответил раньше, чем лорд Аст успел открыть рот:
— Кто назван — тот внутри. Кто забыт — тот добыча.
Милли, младшая горничная, всхлипнула у двери. Я даже не заметила, когда прислуга собралась в холле: лица бледные, глаза большие, руки прижаты к фартукам и жилетам. Люди, которые ещё вчера спорили, сколько корицы класть в пирог, теперь стояли перед древней магией и ждали, сочтут ли их своими.
Я почувствовала неприятный холод в животе.
Не страх даже. Ответственность.
Странная штука: когда ты двадцать лет ведёшь дом, все считают это женской привычкой. Накрыть, проверить, успокоить, напомнить, проследить, чтобы никто не остался без ужина. А потом дом оживает и выясняется, что вся эта “женская привычка” была формой власти. Просто без печати.
— Марта, — сказала я. — Всех в гостиную. Быстро. Кухню, прачечную, конюшню, садовника, всех.
Экономка даже не спросила зачем. Только кивнула и вышла в холл.
Через несколько минут гостиная наполнилась людьми.
Кухарка Агнесса пришла с ножом для мяса. Нож она попыталась спрятать за спину, но делала это так уверенно, что стало ясно: если понадобится, мясом сегодня будет кто-нибудь из Вайсаров.
Томас стоял у двери, белый, но прямой. Кучер Грегор ворчал, что лошади не любят магию, а магия явно не любит лошадей. Садовник держал секатор. Прачки сбились в угол. Милли плакала, но молча, что при её таланте к звуковому отчаянию уже было подвигом.
Кот Мармелад сел прямо в центре ковра, обвил хвостом лапы и посмотрел на меня так, будто ждал назначения.
Я вздохнула.
— Начнём.
Ключи в моей руке потеплели. Особенно простой, седьмой, тот самый, похожий на ключ от кладовки с вареньем. Я старалась не думать о нём. Ключ, который нельзя открывать без крайней нужды, вообще не должен выглядеть так домашне. Это нечестно. С таким видом обычно хранят банки с абрикосами, а не конец семейного благополучия.
— Я, Ильда Роэн, хранительница дома, принимаю под защиту моих детей — Эдмунда и Ливию Роэн.
Пол дрогнул мягко, почти одобрительно.
Ливия шагнула ближе ко мне. Эдмунд остался на месте, но плечи у него немного опустились. Не расслабился — нет. Просто перестал выглядеть так, будто готов защищаться от самой мысли о семье.
Я назвала Марту.
Дом ответил сразу:
— Принята.
Экономка даже не моргнула. Только поправила манжету.
— Благодарю.
В её голосе не было ни удивления, ни страха. Вот что значит женщина, которая тридцать лет руководила кухней, кладовыми, бельём, прислугой и настроением хозяев. Древний дом признал её своей — а она выглядела так, будто получила ещё один шкаф под отчётность.
— Ты слишком довольна, — сказала я.
— Я умеренно довольна, миледи.
— Ненавижу это слово.
— Сегодня оно к месту.
Дом тихо скрипнул. Кажется, тоже был согласен.
Я назвала Томаса, Агнессу, Милли, Грегора, садовника, прачек, конюха, мальчишку Кнопку, который при словах “принят под защиту” выпрямился так гордо, будто его произвели в рыцари.
Потом посмотрела на Мармелада.
Кот моргнул.
— И кота Мармелада, — сказала я. — За особые заслуги перед безопасностью дома и укушенную икру предателя.
— Принят как страж малых проходов, — торжественно сообщил дом.
Мармелад поднялся, выгнул спину и величественно удалился к двери.
— Кот получил должность раньше меня, — пробормотал Эдмунд.
Ливия шмыгнула носом.
— Зато заслуженно.
Я почти улыбнулась.
Почти.
Потом очередь дошла до мэтра Велла.
— Принят как свидетель, — сказал дом после короткой паузы.
Мэтр Велл записал это с таким выражением лица, будто теперь всю жизнь будет требовать в официальных формах графу “статус, выданный родовым домом”.
— Если вы внесёте это в протокол, — предупредила я, — я назову вас мышью.
Он поднял взгляд.
— Поздно, леди Роэн. Уже внёс.
— Очень смелый человек.
— Я служу в Палате последних состояний. После третьего ожившего наследника смелость становится профессиональной привычкой.
Дом негромко хмыкнул. Кажется, мэтра Велла он одобрял. Или собирался потом отдельно допросить.
Я повернулась к лорду Асту.
С ним дом молчал дольше.
Слишком долго.
Серебро на окнах чуть потемнело. Огонь в камине снова вытянулся вверх, словно прислушиваясь. Даже Марта перестала поправлять поднос.
Лорд Аст стоял спокойно, но я заметила, как на его шее чуть напряглась жила.
— Северин Аст, императорский ревизор границ, — сказала я. — Принят под мою ответственность.
Тишина.
Потом дом произнёс:
— Принят не полностью.
— Прекрасно, — сказала я. — У нас теперь гости по частям?
Ливия тихо фыркнула, но тут же прикрыла рот ладонью.
Лорд Аст не улыбнулся.
— Объясни, — сказал он дому.
— В его крови закрытая дверь.
Воздух стал холоднее.
Я посмотрела на ревизора. Он впервые за всё время не выглядел человеком, у которого всё предусмотрено. Нет, лицо осталось почти тем же, но тень в глазах стала глубже.
— Лорд Аст?
— Не сейчас.
— Я сегодня уже слышала “не сейчас”. После него обычно выясняется, что под моим домом спит государственная тайна, а мой муж пытался продать границу через юную блондинку.
— Я отвечу, — сказал он. — Когда мы переживём ночь.
Дом сухо добавил:
— Если переживёте.
— Спасибо, — сказала я стенам. — Умеете поддержать хозяйку.
— Хозяйки приходят и уходят. Камень остаётся честным.
— Камень, дорогой, у тебя характер моей свекрови.
Марта кашлянула.
— Миледи, не оскорбляйте дом.
— Ты права. Дом хотя бы полезен.
На этот раз даже Томас не удержался и отвернулся к окну.
Но облегчение длилось недолго.
Я посмотрела на Вианну.
Она сидела у камина, прямая, бледная, с тонкой серебряной линией на ключице. Вчера я, вероятно, с удовольствием выставила бы её за дверь вместе с голубыми лентами, юной кожей и чужими надеждами на мою оранжерею. Сегодня она была не лентой, не невестой, не разлучницей. Она была девушкой, которую использовали как ключ.
Очень красивый ключ.
Очень испуганный.
И всё же ключ.
— Вианна Вайсар, — сказала я. — Принята под защиту как просительница убежища и носительница снятого залога.
Свет на окнах вспыхнул красным.
Вианна вскрикнула и схватилась за плечо.
Серебряная линия на её коже стала белой, острой, словно кто-то натянул под кожей раскалённую проволоку. Она согнулась пополам. Ливия кинулась к ней, но лорд Аст резко выставил руку.
— Не трогать!
— Что с ней? — Эдмунд шагнул вперёд.
— Её тянут, — ответил Аст.
— Кто?
— Род.
Слово прозвучало хуже, чем “враг”.
Род — это не человек с ножом. Род — это длинные коридоры, портреты, фамилии, письма, счета, брачные договоры, привычка подчиняться старшим и страх остаться никем. От человека можно убежать. От рода — только если кто-то откроет дверь.
Вианна подняла на меня глаза.
— Не принимайте меня, — выдохнула она. — Заприте. Я выдержу.
Слишком быстро сказала. Слишком привычно.
Как человек, которого с детства учили терпеть красиво.
— Милая, — сказала я, — женщина, которая говорит “я выдержу” до того, как её спросили, обычно уже слишком много выдержала.
Она попыталась усмехнуться, но вышло жалко.
Дом заговорил:
— В крови чужой приказ. Принять нельзя. Выдать можно. Запереть можно. Связать можно.
— Переведи, — сказала я лорду Асту.
Он смотрел на Вианну.
— Если вы её выдадите, Вайсары восстановят контроль. Если запрёте — они продолжат тянуть кровь, но не смогут войти через неё сразу. Если свяжете с собой, дом примет её как часть вашего внутреннего круга.
— Цена?
Он помолчал.
Я уже ненавидела это молчание.
— Всё, что ударит по ней, ударит по вам.
— Насмерть?
— Возможно.
— Какой чудесный выбор. Отдать, запереть или умереть из вежливости.
Мэтр Велл тихо сказал:
— Формально это не вежливость, а акт внутреннего покровительства.
— Мэтр, я сейчас в таком настроении, что могу покровительствовать вам канделябром.
— Замолкаю.
Вианна выпрямилась.
— Заприте меня.
Ливия резко повернулась:
— Нет!
— Да, — Вианна смотрела не на неё, а на меня. — Я не имею права требовать большего.
— Право, право, право, — Марта вдруг шагнула вперёд. — Сколько можно? Девушку заложили кровью, выдали замуж почти за покойника, теперь тянут обратно как мешок муки, а она всё про права. Сядьте ровно и молчите, пока взрослые спасают вам жизнь.
Вианна открыла рот.
Закрыла.
Села.
— Спасибо, Марта, — сказала я.
— Пожалуйста, миледи. Иногда молодость надо стукнуть словом, пока не пришлось тазом.
Дом одобрительно скрипнул.
Снаружи ударили в ворота.
На этот раз не кулаком. Металлом.
Гул прошёл через стены, паркет, грудь. Ваза на консоли дрогнула. Милли тихонько пискнула. Кот где-то в коридоре зашипел так, что стало ясно: страж малых проходов вышел на службу.
— Они начали, — сказал лорд Аст.
Второй удар.
Серебряный свет на окнах потемнел. Не погас — стал плотнее, глубже, как лёд, под которым течёт чёрная вода.
Дом произнёс:
— Внешний контур выдержит семь ударов.
— А после? — спросила Ливия.
— После будет больно.
Никто не уточнил кому. Иногда подробности лишние.
Эдмунд подошёл ко мне.
— Ты не должна связываться с ней.
— Я много чего не должна была, сын. Не должна была молчать двадцать лет. Не должна была верить обещаниям без печати. Не должна была думать, что дети сами отличат правду от удобной лжи.
Он вздрогнул.
Я пожалела. Но не забрала слов.
Слишком поздно мы начали говорить честно, чтобы снова прикрывать раны кружевной салфеткой.
— Она нам чужая, — сказал он тихо.
Вианна опустила глаза.
Ливия вспыхнула:
— Эд!
— Что? Это правда.
Я посмотрела на сына и вдруг увидела не его — Каспара. Не лицом, нет. Интонацией. Этой опасной мужской готовностью называть жестокость здравым смыслом, если она защищает своих.
“Она чужая.”
“Это выгоднее.”
“Так безопаснее.”
“Ты бы всё равно не поняла.”
Вот так и строятся предательства. Не из злобы. Из маленьких разумных кирпичиков.
— Эдмунд, — сказала я. — Если мы начнём делить людей на “своих” и “чужих” в тот момент, когда их продают кровью, мы ничем не будем отличаться от Вайсаров. Только шторы у нас красивее.
Он сжал челюсти.
— Я не хочу потерять тебя.
Это было сказано почти шёпотом.
И вот это ударило сильнее тарана.
Я коснулась его щеки. Он не отстранился. Высокий, взрослый, упрямый — и всё ещё мой мальчик, который когда-то боялся грозы, но делал вид, что просто проверяет, не страшно ли сестре.
— Я тоже не хочу терять себя, — сказала я. — Поэтому выбираю.
Третий удар в ворота.
Дом загудел. Где-то наверху хлопнула дверь. Портрет старого лорда Роэна над камином вдруг повернул голову на полдюйма. Этого хватило, чтобы прачка Марисса вскрикнула и перекрестилась.
— Портреты проснулись, — сказал мэтр Велл.
— Спасибо, я заметила. Очень не хватало зрителей.
Старый лорд на портрете нахмурился.
— Если он сейчас начнёт советовать, я сниму его со стены, — предупредила я.
Дом сухо сказал:
— Предки имеют право голоса при осаде.
— Предки имели много времени высказаться, пока Каспар тащил род в пропасть.
Портрет умолк.
Впервые за день я почувствовала себя победительницей. Маленькой, злой и временной, но победительницей.
Лорд Аст протянул мне серебряный нож.
— Сейчас.
Я взяла нож.
Металл был холодный. Совсем не как ключи. Ключи грели ладонь, словно дом держал меня за руку. Нож был чужим, императорским, безжалостно чистым.
— Что говорить?
— Пусть она просит защиты. Вы называете её защищённой, не гостьей. Кровь на знак. Дом сделает остальное.
— “Дом сделает остальное” звучит как начало плохой семейной легенды.
— Скорее середина.
— Утешили.
Вианна сидела очень прямо. Подбородок поднят, пальцы сжаты на подлокотниках, губы белые. Она боялась. Конечно, боялась. Но уже не пыталась выглядеть украшением. Это было хорошо. Украшения легко ломаются. Люди — тоже, но иногда успевают укусить.
— Говорите, — сказал Аст.
Вианна вдохнула.
— Я, Вианна Вайсар, прошу дом Роэн и его хранительницу принять меня под защиту. Не как залог. Не как невесту. Не как вещь моего рода.
Она запнулась.
Я увидела, как дрожит её горло.
— А как человека, — сказала она наконец. — Если это ещё имеет значение.
Ливия всхлипнула.
Я кивнула.
— Имеет.
Уколола палец.
Кровь выступила быстро, ярко. Я приложила её к серебряной линии на ключице Вианны.
Мир взорвался белым.
Боль не пришла постепенно. Она распахнула дверь ногой, вошла в тело и сразу решила, что хозяйка теперь она.
Меня выгнуло. Я услышала собственный хрип. Вианна закричала. Ливия тоже, но где-то далеко. Лорд Аст держал меня за плечо, говорил что-то короткое, резкое, но слова распадались.
Я видела не гостиную.
Детскую комнату.
Девочка в белом платье стоит перед зеркалом. Ей лет семь. Волосы туго стянуты лентой, глаза полны слёз, но она не плачет. Рядом женщина с холодными пальцами поправляет ей воротник.
“Красивые девочки не ревут. Красивые девочки улыбаются так, чтобы мужчина сам захотел дать им ключ.”
Другая сцена.
Зимний сад Вайсаров. Вианна старше. Ей, наверное, шестнадцать. Дед держит её за подбородок и говорит:
“Красота — это не дар. Это инструмент. Не путай.”
Ещё сцена.
Каспар целует её в нише за тяжёлой шторой. Его руки у неё на талии. Он говорит:
“С тобой я снова живой.”
Какой же он был талантливый мерзавец. Даже фраза теперь выглядела пророческой. Жаль, не в его пользу.
Потом — ритуал.
Кровь. Серебро. Герб Вайсаров. Вианна стоит в круге, а старик с узким ртом говорит:
“Через тебя откроется то, что Роэны прятали четыреста лет.”
Она спрашивает:
“А если леди Ильда узнает?”
И старик улыбается.
“Жёны всегда узнают последними. В этом их польза.”
Боль ударила сильнее.
Потом север.
Чёрная река подо льдом.
Башня без окон.
Семь огней в снегу.
Дверь под водой.
На двери — герб Роэнов.
Голос из темноты произнёс:
“Хранительница приняла ложный ключ. Южное сердце открыто.”
Я очнулась на полу.
Сначала почувствовала вкус крови во рту. Потом — холод паркета под ладонью. Потом — чьи-то руки. Лорд Аст держал меня за плечи. Ливия стояла на коленях рядом и плакала уже без всякой тактической пользы. Эдмунд был белый как полотно.
Вианна сидела в кресле, живая. На ключице серебряной линии больше не было. Только тонкий бледный след, как от старого ожога.
На моей ладони появился знак.
Маленькая ветвь, обвившаяся вокруг ключа.
— Я её приняла, — сказала я.
Голос был чужой. Хриплый.
— Да, — ответил Аст.
— И это была ловушка.
Он промолчал.
Что ж, иногда молчание — самый честный мужчина в комнате.
Дом застонал.
Не скрипнул. Не загудел. Застонал так, что у меня свело сердце.
В оранжерее, за окнами, вспыхнул зелёный свет.
Больной. Болотный. Неправильный.
Моя оранжерея.
Там, где рос лунный жасмин. Где чёрные камелии раскрывались в январе. Где я пряталась после похорон отца. Где однажды, много лет назад, решила, что если мой брак не стал садом, то хотя бы сад у меня будет настоящий.
Зелёный свет расползался под стеклянным куполом, как гниль под кожей.
— Южный контур пробит, — сказал дом.
Я поднялась слишком резко. Мир качнулся. Лорд Аст удержал меня за локоть.
— Не ходите.
Я посмотрела на него.
— Там моя оранжерея.
— Это ловушка.
— Сегодня ловушка вообще всё, кроме пирога. И то я уже сомневаюсь.
Снаружи вдруг прорвался голос Каспара.
На этот раз дом пропустил его полностью.
— Ильда! Не ходи в оранжерею! Слышишь?! Они открыли нижний ход!
Эдмунд бросился к окну.
— Отец!
Каспар стоял за серебряным барьером под дождём. Волосы прилипли ко лбу, на виске кровь, камзол порван. Рядом на дорожке лежал человек в тёмном плаще. Не двигался.
Каспар выглядел не благородно. Не красиво. Не как мужчина, пришедший искупить вину.
Он выглядел страшно.
Живо.
И впервые за долгое время — честно испуганно.
— Впустите меня! — крикнул он. — Я знаю, как закрыть южный ход!
В комнате стало очень тихо.
Вианна опустила голову.
— Он знает, — сказала она.
Я повернулась к ней.
— Откуда?
Она не стала прятаться.
— Потому что он сам показал им схему.
Ливия закрыла рот ладонью.
Эдмунд будто получил удар.
А я… я почему-то не почувствовала ничего.
Иногда боль приходит не огнём. Иногда она приходит пустотой. Ты смотришь на человека, которого любила, и понимаешь: всё, последняя чашка разбилась. Даже осколков не слышно.
— Почему я должна верить тебе? — спросила я через стекло.
Каспар услышал.
Он не закричал. Не возмутился. Не сказал “как ты можешь”. И это было хуже всего.
— Не должна, — ответил он. — Но я могу закрыть ход.
— Ценой чего?
Он молчал.
Вот и ответ.
Дом произнёс:
— Пять минут до вскрытия южного сердца.
Лорд Аст стал совсем бледным.
— Нельзя пускать его внутрь.
— Почему?
— Дом признал его недостойным. Если он войдёт через защиту, контур может треснуть сильнее.
— А если не войдёт?
— Вайсары пройдут через оранжерею.
Мэтр Велл очень тихо сказал:
— С юридической точки зрения это крайне неблагоприятная развилка.
Я посмотрела на него.
— Мэтр, вы сейчас серьёзно?
— Я нервничаю.
— Видно.
Зелёный свет в саду стал ярче. Стеклянный купол оранжереи блеснул, и мне показалось, что растения внутри мечутся, хотя это невозможно. Растения не мечутся. Они просто умирают молча. Очень женское поведение, если подумать.
Я сжала ключи.
Простой седьмой ключ вдруг лёг в ладонь сам.
Тёплый. Домашний. Ужасный.
Лорд Аст увидел его и резко шагнул ко мне.
— Не открывайте седьмую дверь.
— Я ещё ничего не сделала.
Дом сухо сказал:
— Она думает.
— Дом, — сказала я, — если вы продолжите комментировать мои мысли, я начну брать с вас плату за участие в семейной драме.
— Вы уже платите кровью.
Спасибо. Просто чудесно.
Эдмунд подошёл ко мне.
— Мама, впусти отца.
Ливия резко повернулась:
— Эд!
— Он знает ход!
— Он сам его показал!
— И теперь может закрыть!
— Или снова предать!
— Он наш отец!
— А мама — наша мать!
Они смотрели друг на друга так, будто вся семья Роэн сжалась до этих двух фраз.
Я вдруг поняла: сейчас решается не только судьба дома. Сейчас решается, кем станут мои дети.
Не завтра. Не через годы. Сейчас.
Если я выберу месть — они это запомнят.
Если выберу доверие глупцу — тоже.
Если пожертвую собой — они решат, что мать снова должна всё закрыть телом.
Если отдам Вианну — станут Вайсарами с нашими шторами.
Ужасный выбор.
Настоящий.
Каспар ударил ладонью по барьеру.
— Ильда! Если дойдёт до выбора — не спасай меня!
Я посмотрела на него.
Дождь стекал по его лицу. Кровь смешивалась с водой. Впервые за много лет он не выглядел хозяином положения. Положение наконец-то съело хозяина и попросило добавки.
— Каспар, дорогой, — сказала я тихо, но дом донёс слова до окна, — ты слишком долго считал себя центром моей жизни.
Он вздрогнул.
Марта за моей спиной негромко произнесла:
— Хорошо сказано.
Я повернулась к лорду Асту.
— Есть путь к оранжерее внутри защиты?
— Через зимний коридор. Но если южный ход уже поднимается, там будет мёртвая магия.
— Перевод?
— Там может умереть всё живое.
— Включая чувство юмора?
— Оно, вероятно, первым.
— Тогда спешим. Без него я не справлюсь.
Лорд Аст посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.
— Вы не обязаны идти.
— Лорд Аст, если ещё один мужчина сегодня объяснит мне, что я не обязана защищать собственный дом, я начну бросаться ключами.
Вианна поднялась.
— Я с вами.
— Нет.
— Это из-за меня.
— Дорогая, этот дом держал границу четыреста лет. Вы красивы, но не настолько важны.
Она растерялась.
Потом вдруг улыбнулась. Бледно, криво.
— Вы умеете утешать.
— Нет. Но зато быстро.
Эдмунд встал рядом со мной.
— Я иду.
Ливия тоже шагнула вперёд.
— И я.
— Нет, — сказала я.
Оба открыли рот.
— Нет, — повторила я. — Вы остаетесь в центре дома. Если я не вернусь, Эдмунд принимает ключи. Ливия — документы. Марта — власть.
Марта кивнула.
— Разумно.
— Марта!
— Что? Власть сама себя не примет.
Ливия побледнела.
— Не говори так.
Я подошла к ней и взяла её лицо в ладони.
— Тогда сделай так, чтобы мне было куда вернуться.
Она зажмурилась. Кивнула. Слёзы покатились по щекам, но она не спорила. Вот сейчас она была сильной. Не когда держала подбородок. А когда хотела кричать и всё равно услышала.
Эдмунд стоял у камина, сжимая кулаки.
— Я не оставлю тебя.
— Оставишь, — сказала я. — Потому что наследник — это не тот, кто красиво бежит в опасность. Это тот, кто остаётся, когда очень хочется сбежать от ответственности.
Он закрыл глаза.
— Ненавижу это.
— Добро пожаловать во взрослую жизнь. Тут плохо кормят и часто требуют подпись.
Дом произнёс:
— Три минуты.
Зелёный свет в оранжерее поднялся выше. Теперь он бил в небо, отражаясь в мокрых окнах. Где-то под стеклом что-то стучало.
Не в дверь.
Из двери.
Лорд Аст взял меч у одного из стражей — я даже не заметила, когда тот вошёл в дом. Принят домом не был, значит, стоял у холла как временная мебель с оружием.
Марта взяла мясной нож.
— Ты остаёшься, — сказала я.
— Нет.
— Марта.
— Миледи, если вы погибнете, мне придётся объяснять вашей дочери, что я осталась у камина. Я не настолько храбра.
Спорить с такой логикой было невозможно.
Мэтр Велл поднял руку.
— Я также…
— Вы остаетесь, — хором сказали я, лорд Аст и Марта.
Он обиделся.
— Я мог бы быть полезен.
— Будете, — сказала я. — Если умрём, оформите красиво.
— Это жестоко.
— Это доверие к профессионалу.
Он подумал.
— Принимается.
Дом открыл внутреннюю дверь в зимний коридор.
Оттуда пахнуло холодом, сырой землёй и чем-то горьким, как старое лекарство. Свет в коридоре был зелёным. Не от ламп. От сада.
Я шагнула первой.
Лорд Аст догнал меня через два шага и молча вышел вперёд.
— Я же сказала, что сама.
— А я не спорю. Я просто первым встречу то, что попытается вас съесть.
— Галантность у вас очень специфическая.
— Работа такая.
Марта шла следом, подоткнув юбку и держа нож так уверенно, что любой тёмной магии стоило бы начать с извинений.
Позади остались голоса. Ливия. Эдмунд. Вианна. Мэтр Велл. Прислуга.
Впереди — оранжерея.
Мы шли по зимнему коридору, а дом вокруг нас менялся. Обои темнели, на них проступали старые узоры: волки, ключи, ветви, реки. Портреты поворачивали головы. Один старый лорд с усами проводил нас взглядом и пробормотал:
— Наконец-то женщина с ключами. Может, толк будет.
— Слышала? — сказала Марта. — Умный предок.
— Не поощряй их.
За стеклянной дверью оранжереи зелёный свет уже пульсировал, как больное сердце.
Лунный жасмин почернел.
Чёрные камелии осыпались на пол, и их лепестки лежали в воде, как сгустки ночи.
В центре оранжереи, прямо между лимонными деревьями, из земли поднималась дверь.
Чёрная.
Мокрая.
С гербом Роэнов.
И с той стороны в неё стучали.
Медленно.
Терпеливо.
Как будто знали, что им обязательно откроют.
Дом прошептал:
— Южное сердце вскрывается.
Я сжала седьмой ключ.
— Кто там?
Никто не ответил.
Только удар.
Ещё один.
И голос из-под земли, тихий, ласковый, женский:
— Ильда Роэн. Хранительница. Открой. Я ждала тебя четыреста лет.
Марта подняла нож.
Лорд Аст побледнел.
А я вдруг поняла, что этот голос знаю.
Не из жизни.
Из снов, которые снились мне в этом доме все двадцать лет.
Снов, где женщина в чёрном платье стояла у замёрзшей реки и звала меня не по фамилии мужа.
А по имени.
— Кто это? — спросила я.
Лорд Аст ответил не сразу.
— Если я не ошибаюсь…
— Ошибайтесь быстрее.
Он посмотрел на дверь.
— Первая хранительница Роэнов.
За дверью снова постучали.
Теперь громче.
— Открой, девочка, — сказала женщина под землёй. — Они идут не за домом. Они идут за тем, что мы похоронили под ним.
И зелёный свет погас.
В полной темноте седьмой ключ в моей руке повернулся сам.
