Тамара Петровна споткнулась о чужие кроссовки прямо на пороге собственной квартиры — белые, сорок третьего размера, не меньше, с розовыми шнурками. В ванной шумела вода, и сквозь шум пробивался женский голос, бодро выводивший какую-то незнакомую песню. Тамара стояла в прихожей с сумкой рассады и двумя банками прошлогодних огурцов и не могла сообразить, туда ли вообще зашла.
Из кухни выскочил Дима с полотенцем через плечо.
— Мам, ты же в воскресенье собиралась.
— Автобус на воскресенье отменили, я на сегодня взяла. — Она поставила банки на тумбу. — У нас гости?
— Короче, мам. Сейчас всё объясню. Только ты не заводись с порога, ладно?
Когда родной сын начинает разговор со слов «не заводись», ничего хорошего дальше не бывает. Это Тамара знала ещё по покойному мужу.
Вода в ванной стихла. Дверь открылась, и в коридор вышла девушка в розовом халате — молоденькая, худая, с волосами, накрученными в полотенце. Увидела Тамару и заулыбалась так, будто они сто лет знакомы.
— Ой, вы Тамара Петровна, да? А я Кристина. Дима про вас столько рассказывал, вы прямо как родная.
Тамара перевела взгляд на сына. Тот смотрел в пол.
— Мам, Кристина беременна. Восемь недель. Ей жить негде, хозяйка со съёмной выгнала, вещи на лестницу выставила. Я не мог её на улице оставить.
— Я не хотела вас стеснять, мамой клянусь, — вставила Кристина. — Это всё временно, мы что-нибудь придумаем.
Восемь недель. Тамара машинально прикинула: сын показал ей эту Кристину по видеосвязи в марте, говорил — встречаются с февраля. Как будто сходилось. А как будто и нет.
— Раздевайтесь, — сказала она. — То есть я разденусь. Рассаду только в кухню отнесу, ей на подоконнике место.
Подоконник в кухне был уже занят. Там сушились три пары чужих носков и стояла чашка с надписью «Королева».
Первый разговор вышел мирный. Тамара сама себе удивилась — сидела, слушала, кивала. Кристина рассказывала: родом из Воронежа, родители погибли, когда ей было шестнадцать, воспитывала бабушка, бабушки два года как нет. Работала администратором в салоне красоты, но уволилась — на ногах целый день, а ей теперь нельзя.
— Условия такие, — сказала Тамара, когда рассказ иссяк. — Живёте в Диминой комнате. По хозяйству — вместе, я вам не прислуга. И на учёт в консультацию встать, беременность — дело серьёзное.
— Тамара Петровна, вы золото, — Кристина потянулась через стол и сжала её руку. — Мамой клянусь, вы не пожалеете.
Ночью Тамара лежала в своей комнате и думала: странно клясться мамой, которой пятнадцать лет как нет на свете. Люди обычно клянутся тем, что боятся потерять. Потом одёрнула себя: ну привычка у человека, присказка, у сестры Вали вон «ёшкин свет» через слово, и ничего.
Утром она обнаружила, что её банки с огурцами переставлены с полки в самый низ шкафа, а на их месте стоят Кристинины витамины в красивых коробочках. Мелочь. Но банки эти стояли на той полке двадцать лет.
Дальше пошло по нарастающей.
Сначала кольцо. Дима купил Кристине кольцо за пятьдесят восемь тысяч — Тамара увидела чек, когда выносила мусор из его комнаты. Пятьдесят восемь тысяч при зарплате автослесаря в семьдесят. Спросила осторожно — сын вспыхнул:
— Мам, я взрослый человек, я предложение сделал. Что мне, из фольги ей кольцо крутить?
Потом «долг за старую съёмную» — сорок тысяч, которые Кристина якобы осталась должна прежней хозяйке, той самой, что выставила её вещи на лестницу. Тамара спросила: а что ж хозяйка, сначала выгнала, а потом долг простила и ждёт перевода? Кристина посмотрела на неё долгим взглядом и сказала:
— Тамара Петровна, вы просто не знаете, какие люди бывают.
Это точно, подумала Тамара. Не знаю. Но узнаю, похоже.
Потом анализы в платной клинике — то пятнадцать тысяч, то двадцать. Справку Кристина принесла одну, из «Медлайн-плюс», с печатью. В обычную консультацию так и не встала: то очередь, то давление, то «там хамят, я потом весь вечер плакала».
— Для консультации регистрация нужна, — заявила она в мае. — Тамара Петровна, вы бы меня прописали, а? Временно хотя бы. Это же для ребёночка.
Тамара тридцать лет проработала в поликлинике сестрой-хозяйкой и первым делом пошла к Люде в регистратуру. Люда фыркнула: какая прописка, встают по месту фактического проживания, полис есть — и вперёд. Вечером Тамара это Кристине и выложила, спокойно, без напора. Та на секунду застыла — и Тамара впервые увидела её настоящее лицо, без улыбки. Секунда, не больше. Потом улыбка вернулась.
— Ой, ну значит, мне неправильно сказали. Бывает же, да?
— Бывает, — согласилась Тамара.
С того вечера Кристина с ней почти не разговаривала. Зато разговаривала с Димой — за закрытой дверью, часами. Сын стал есть у себя в комнате. Здоровался утром так, словно ему за это платили сдельно, и недоплачивали.
В конце мая Тамара сделала то, за что ей до сих пор стыдно. Кристина ушла «к косметологу», Дима был на смене, а её сумка — большая, рыжая — осталась висеть в прихожей. Тамара стояла перед этой сумкой минут пять. Потом открыла.
Ничего страшного там не было. Косметичка, зарядка, пачка визиток какого-то салона. Справка из «Медлайн-плюс» — та самая. Снимок УЗИ без единой фамилии, просто серый треугольник с белыми разводами. И автобусный билет, старый, помятый: Тверь — Москва, конец января.
Тверь. Не Воронеж.
Вечером за ужином Тамара спросила как бы между делом — а что, в Твери у вас тоже кто-то есть? Кристина не донесла вилку до рта.
— С чего вы взяли про Тверь?
— Да показалось, вы упоминали.
— Пересадка у меня там была, — Кристина аккуратно положила вилку. — Дим, твоя мама в моих вещах рылась.
И заплакала. Тихо, в ладони. Дима вскочил, обнял её, а на мать посмотрел так, что Тамара предпочла бы крик.
— Мам, ты вообще нормальная? Она беременная. Ей нервничать нельзя.
Тамара молчала. Крыть было нечем — в сумку она действительно лазила. То, что билет из Твери никакой пересадкой не объяснить, потому что из Воронежа через Тверь в Москву не ездят, она сказать не успела. Да и не стала бы. Прозвучало бы как оправдание.
В начале июня Тамару у подъезда перехватила соседка Зоя Аркадьевна с третьего этажа — женщина, которая знала про дом больше, чем управляющая компания, и говорила исключительно с прибавкой «я вам как на духу».
— Тамара Петровна, я вам как на духу, дело не моё, — начала она, что означало ровно обратное. — Но ваша квартирантка третьего дня у аптеки с мужчиной стояла. Немолодой такой, плотный, на серой машине. И не просто стояла — он ей конверт передал, а она ему телефон показывала, долго, минут десять листала. Я вам как на духу: не понравился он мне.
— Может, знакомый, — сказала Тамара. — Мало ли.
— Может, — согласилась Зоя Аркадьевна с видом человека, который уже всё для себя решил. — Только знакомым животы не показывают. А она ему кофту задирала и живот показывала, вот как вам сейчас рассказываю. У аптеки, средь бела дня.
Вечером Тамара пересказала это Диме — аккуратно, без выводов, просто как факт. Лучше бы молчала. Дима хлопнул ладонью по столу:
— Мам, ты уже соседских сплетниц подключила? Зое твоей делать нечего, она за всем двором в бинокль следит. Это врач был, наверное. Или с работы её бывшей кто-то. Ты у Кристины спросить не пробовала, прежде чем шпионские сети плести?
Тамара попробовала. Кристина выслушала с оскорблённым лицом и ответила, что это был риелтор, — они с Димочкой присматривают варианты, «чтобы не сидеть у вас на шее вечно». Звучало почти благородно. Только про какие варианты может идти речь у пары, где он в кредитах, а она без работы, Кристина не уточнила. Зато через день, за ужином, уточнила сама, глядя не на Тамару, а в тарелку:
— Кстати, Тамара Петровна. А дача ваша — она же вам тяжело уже, шесть соток эти, спина, ноги. Сейчас участки хорошо уходят, риелтор говорит — тысяч восемьсот можно взять, если по весне. Вам бы и деньги, и отдых.
— Дача не продаётся, — сказала Тамара ровно. — На этой даче Димин отец каждое дерево сажал.
— Ну, деревья, — Кристина пожала плечом. — Деревья везде растут.
Дима жевал и молчал. Вот это молчание было хуже всего.
В субботу, в середине июня, Тамара вернулась с рынка и обнаружила в своей комнате три больших пакета с Кристиниными вещами. Сама Кристина стояла тут же и деловито освобождала полку в шкафу.
— А, Тамара Петровна. Мы тут подумали — вам же одной маленькая комната удобнее, правда? А нам с Димой и с ребёночком нужна большая. Кроватку куда-то ставить, комод. Вы не переживайте, мы вам поможем переехать.
— Мы — это кто? — спросила Тамара. — Дима где?
— За рулеткой пошёл, к соседу. Замерить, встанет ли ваш диван в маленькую.
Тамара взяла один пакет, вынесла в коридор. Вернулась за вторым. Кристина смотрела на неё, сложив руки на животе, который за четыре месяца так и не обозначился.
— Зря вы так, Тамара Петровна. По-хорошему же можно.
— Можно, — сказала Тамара, вынося третий пакет. — По-хорошему — это когда меня в моей квартире спрашивают, а не ставят перед фактом.
— В вашей, — Кристина усмехнулась, и голоса больше не понижала. — Квартира по документам ваша, а по жизни — Димина, он наследник. А вы кто? Пенсия на подходе, ноги больные, я же вижу, как вы по вечерам охаете. Вам ещё уход понадобится, между прочим. Так что скажите спасибо, что вас ещё отсюда не выселили. Другая бы на моём месте давно вопрос решила.
Тамара стояла с пакетом в руках и слушала. Запоминала дословно.
Тут вернулся Дима с рулеткой. Кристина мгновенно сменилась в лице — снова девочка, снова слёзы:
— Димочка, я просто хотела как лучше, а твоя мама мои вещи выкидывает.
— Я слышал конец, — сказал Дима. И Тамара на секунду поверила, что слышал. — Мам, ну зачем ты пакеты хватаешь? Она беременная, ей тяжести нельзя, а ты её нервируешь. Гормоны у неё, понимаешь? Короче, с комнатой — забыли, живём как жили. Но ты тоже, мам. Ты тоже.
Что «тоже» — он не объяснил. Ушёл к Кристине за дверь, и до ночи оттуда доносился её ровный, убаюкивающий голос.
Сестра Валя по телефону выдала прямо:
— Ёшкин свет, Тома, гони ты её, пока квартиру на себя не переписала. Ты «Мошенников» по телевизору смотришь вообще?
— А если я ошибаюсь, Валь? Если она просто нахальная, но ребёнок-то настоящий? Выгоню — и внука не увижу, и сына потеряю. Он же мне не простит.
— А так ты его вместе с квартирой потеряешь, — сказала Валя и, помолчав, добавила мягче: — Хотя не знаю, Тома. Не знаю. Тут как ни поверни — всё об голову.
В конце июня Тамара легла в больницу. Ноги, которые тридцать лет носили её по этажам поликлиники, давно просились к врачу, операция была плановая, откладывать дальше хирург запретил. Десять дней, сказал.
Собирая сумку, она полезла в шкатулку за обручальным кольцом — снимала его на даче, когда возилась с рассадой, и с тех пор держала дома. Кольцо было на месте. А маминых серёг не было. Золотые, с маленькими красными камушками, мама носила их по праздникам, а Тамара — раз в год, на её день рождения, седьмого июня. Седьмого июня она их надевала. Точно надевала. Или нет?
Она перетряхнула шкатулку, ящик, карманы выходного пиджака. Вспоминала: снимала ли перед сном, клала ли обратно. Седьмое было воскресенье, они с Валей ездили на кладбище, потом на дачу заскочили на пару часов. Могла оставить на даче, на полке у зеркала. Могла. А могла и не оставить.
Спросить вслух означало обвинить. Обвинить без доказательств означало войну, из которой Дима выйдет не на её стороне. Тамара закрыла шкатулку, сунула её на антресоль, за коробку с ёлочными игрушками, и никому ничего не сказала. Потом, в больнице, она возвращалась к этим серьгам каждый вечер: то была уверена, что оставила на даче, то так же твёрдо помнила, как убирала их в шкатулку дома. Память — свидетель ненадёжный, особенно когда очень хочется не думать плохого.
— Дим, — сказала она в прихожей, уже с сумкой. — Кредитов никаких не бери, пока я лежу. Обещай.
— Мам, — он закатил глаза. — Мне двадцать семь. Выздоравливай, ладно?
В больнице она считала дни. Дима позвонил на второй день, на пятый и на восьмой. Разговоры короткие: как ты, нормально, ем, сплю. На восьмой день в его голосе было что-то натянутое, но Тамара списала на усталость. Кристина не позвонила ни разу, и, честно говоря, это были самые спокойные десять дней за последние два месяца. За это спокойствие Тамаре тоже потом было стыдно.
Дверь ей открыл Дима. Серый, небритый, в той же футболке, в которой она его оставила десять дней назад. В квартире стояла тишина, и кроссовок с розовыми шнурками в прихожей не было.
— Где Кристина?
— К подруге уехала. В Тверь. — Он сглотнул. — Четвёртый день телефон недоступен.
Дальше вытягивалось по кусочку. Что через день после её отъезда в больницу Дима взял кредит — двести тысяч, «на свадьбу, мам, ресторану депозит нужен был, Кристина договорилась про сентябрь». Что деньги лежали дома, в конверте, наличными — «так дешевле выходило, без комиссии». Что с его карты, которая «пусть у Кристины побудет, ей на витамины удобнее», за последние месяцы ушло всё, что он три года откладывал на машину. Триста сорок тысяч. Последние девяносто она перевела себе в день отъезда, четырьмя переводами, аккуратно.
— Может, с ней случилось что, — сказал Дима. — Может, её саму развели, заставили. Она же беременная, мам. Она бы не бросила.
Тамара смотрела на сына и молчала. Вот сейчас, думала она, самое время сказать: а я предупреждала. Слова стояли наготове. Она их проглотила.
— Собирайся, — сказала она вместо этого. — В полицию поедем. Если с ней случилось — пусть ищут. Если не случилось — тем более пусть ищут.
В «Медлайн-плюс» Дима позвонил сам, из коридора отделения, пока ждали очереди. Клиника существовала. Пациентки Снегирёвой Кристины у них не было — ни в записи, ни в базе, никогда. Бланки справок, вежливо пояснила девушка на том конце, у них, к сожалению, регулярно подделывают, продают в интернете, уже писали заявление.
Дима слушал, и Тамара видела, как он держится за подоконник, будто пол под ним поехал.
Оперативник, молодой парень с усталыми глазами, пробил фамилию и хмыкнул:
— Снегирёва. Она же по первому паспорту Ковалёва. Поздравляю, вы у неё как минимум третьи. Ярославль был, Рязань была. Схема одна: знакомится, беременность, жить негде, свадьба, кредит. Потом подруга в другом городе.
— А ребёнок? — спросил Дима. Голос у него сел. — Беременность вообще была?
Опер пожал плечами:
— По прошлым эпизодам не подтверждалась. Но свечку никто не держал. Пишите заявление, будем работать. Только сразу скажу: деньги наличными — считайте, попрощались. Если возьмём — там очередь из потерпевших.
Домой ехали молча. Уже в подъезде, на лестнице, Дима вдруг остановился и сказал в стену:
— Это ты её выжила. Ты с первого дня её со свету сживала. Сумку её обыскивала. Может, она поэтому и сорвалась, может, всё бы по-другому было.
Тамара поднялась на две ступеньки выше него и остановилась тоже.
— Может, — сказала она. — Я, Дим, не святая. В сумку лазила, было. И не любила её, врать не буду. Только кредит она тебе взять велела, когда я под капельницей лежала. Ей для этого моя нелюбовь не понадобилась.
Ночью она слышала через стену, как взрослый двадцатисемилетний мужчина плачет в подушку, давясь, чтобы мать не услышала. Она не пошла к нему. Поставила на кухне два прибора к завтраку и легла.
Август. Кредит Дима платил сам — восемь семьсот в месяц, три года впереди. Взял подработку: после смены перегонял машины с автовозов, приходил за полночь, но приходил и ел на кухне, а не у себя. Про машину, на которую копил, не заговаривал. Тамара тоже.
Серьги нашлись раньше Кристины. В июле, разбирая Димину комнату под покраску, Тамара вытащила из-за шкафа Кристинину джинсовку — та бросила её ещё весной и, видимо, забыла. В кармане лежал сложенный вчетверо ломбардный билет: серьги золотые, вставки корунд, оценка одиннадцать тысяч, сдано девятого июня. Через два дня после маминого дня рождения.
Тамара сидела на полу с этой бумажкой и не знала, чего больше: злости или облегчения. Значит, не память подвела. Значит, не сама. Она показала билет Диме молча, просто положила перед ним на стол. Он прочитал, посмотрел на дату и ничего не спросил — уже понимал. В субботу они поехали в ломбард вдвоём. Выкуп с процентами вышел двенадцать восемьсот, Дима заплатил со своей подработки и не дал матери достать кошелёк. В троллейбусе на обратном пути он держал коробочку с серьгами в кулаке, как школьник — сдачу, которую велено донести до дома.
В середине августа позвонил тот самый оперативник: Ковалёву-Снегирёву задержали в Твери, на квартире очередного жениха. При ней нашли восемнадцать тысяч рублей и три телефона. Восемнадцать тысяч — из пятисот сорока Диминых. Взяли и её напарника — плотного немолодого мужчину на серой машине, того самого, про которого Зоя Аркадьевна говорила «как на духу». Он числился то братом, то риелтором, то врачом — смотря какому жениху что рассказывали. Будет суд, сказал опер, приобщим ваш эпизод, но на возмещение сильно не рассчитывайте, у неё официально ни имущества, ни доходов.
— Хоть посидит, — сказал Дима, выслушав.
— Хоть посидит, — согласилась Тамара, а сама подумала, что от этого «посидит» ни денег, ни Диминого прежнего лица, весёлого, до-февральского, никто им не вернёт.
Снимок УЗИ — тот, серый, безымянный — Дима так и держал в тумбочке. Тамара нашла его, когда в субботу они вдвоём затеяли перестановку в его комнате, двигали диван обратно к стене, откуда его весной сдвинули «под будущую кроватку». Дима взял снимок, повертел.
— Как думаешь, мам, был он? Хоть какой-нибудь?
— Не знаю, — честно сказала Тамара. — Этого, Дим, мы с тобой уже не узнаем.
Он положил снимок не в тумбочку — в пакет с мусором. Потом наклонился за диван и вытащил оттуда розовый шнурок, пыльный, закатившийся ещё весной. Подержал и кинул туда же, к снимку.
— Короче, мам. В сентябре картошку копать — я с тобой еду. И не спорь.
— Кто ж спорит, — сказала Тамара. — Берись за свой угол.
Она ухватилась за подлокотник, Дима — за спинку, и они подняли диван и понесли его на старое место.