Марина позвонила мне в воскресенье, когда я домывала полы.
— Тамара Викторовна, можно я приеду? Мне нужна помощь. — Она говорила тихо, почти шёпотом, и я сразу поняла: дети рядом.
— Приезжай, — сказала я и поставила швабру за батарею.
Мой сын Алексей живёт с ней двенадцать лет. Я тридцать семь раз была у них в гостях — считала, не знаю зачем. Может, потому что каждый раз что-то менялось. То картина на стене другая. То посуда. Марина постоянно что-то переставляла, перекрашивала, убирала. Я думала — натура такая, непоседа.
Потом поняла: она просто искала место, где ей будет хорошо. Не находила.
Она приехала в три часа дня. Позвонила в домофон, поднялась на четвёртый этаж — у меня хрущёвка, лифта нет, но она даже не запыхалась. Видно, давно собиралась с духом. На плече сумка. Глаза сухие.
— Я ухожу от Лёши, — сказала она прямо в прихожей. — Забираю детей. Помогите мне, пожалуйста.
Я смотрела на её сумку. Небольшая, дорожная. Для двух ночей, не больше.
Поставила чайник.
Я знаю Марину с двадцати пяти лет. Она тогда была худая, смешливая, приходила к нам с печеньем из Пятёрочки и извинялась, что не умеет печь. Лёша смотрел на неё так, как его отец когда-то смотрел на меня. Я тогда решила: хорошо. Хватит ему одному.
Первые три года было хорошо.
Потом Лёша начал задерживаться. Не изменял — я в это верю до сих пор. Просто у него появилась привычка: работа важнее. Совещание важнее. Бизнес-ланч с партнёром важнее дня рождения младшего сына. Не потому что злой. Просто — так получилось. Само.
Марина не скандалила. Это я видела. Приходила ко мне иногда, пила чай, рассказывала — спокойно, как сводку погоды. Лёша опять не пришёл на утренник. Лёша забыл про врача. Лёша сказал что я всё преувеличиваю.
Я слушала и молчала.
Это был мой выбор. Я понимала это тогда — и понимаю сейчас. Я молчала, потому что он мой сын. Потому что не хотела лезть. Потому что думала: сами разберутся, взрослые люди.
Теперь она сидела напротив меня с сухими глазами и просила помочь собраться.
— Почему ко мне? — спросила я. — У тебя же мама в Туле.
— Потому что вы знаете, где его документы. Где полис на машину, где свидетельства о рождении детей. Он прячет. Не специально, наверное. Просто всегда всё сам.
Я знала. Он с детства всё раскладывал по своим местам и потом злился, что никто не может найти.
Я встала и пошла на кухню. Не за чем-то конкретным — просто встала. Смотрела в окно на тополь во дворе. Он уже в листве, майский, пыльный. Во дворе женщина с коляской. Обычный день.
Марина сидела в комнате и молчала.
Я думала: она уйдёт — и что? Лёша приедет сюда. Будет сидеть на этом диване, есть мои котлеты и говорить, что она всегда была сложная, что он старался, что никто его не понимает. Я буду кивать. Я умею кивать — тридцать лет замужем научили.
Но я думала ещё кое-что.
Я думала: сколько раз она приходила ко мне и не просила о помощи. Просто рассказывала. Как будто проверяла: я вижу? Я замечаю? Мне хватит наконец?
Я видела. Не хватало.
— Марина, — я вернулась в комнату и села напротив. — Ты точно решила?
— Я решила год назад. Просто собиралась с силами.
Год. Она год ходила с этим.
— Дети знают?
— Старший догадывается. Ему одиннадцать. Младший нет — ему семь.
Я взяла со стола кружку. Чай уже остыл. Поставила обратно.
— Лёша сейчас где?
— В командировке. Вернётся в пятницу. У меня пять дней.
Пять дней. Она всё рассчитала. Не в панике, не в истерике — спланировала.
Я не знала тогда, злиться мне или нет. Может, я тоже виновата в том, что не спросила раньше. Не напрямую, не в лоб, а по-настоящему: как ты? — и подождала бы ответа.
Мы ехали к ним на Савёловскую на такси — я вызвала, платила сама. Марина сидела рядом и держала в руках телефон, но не смотрела в него. Смотрела в окно.
В квартире пахло хлоркой — она с утра мыла полы. Тюль на кухонном окне шевелился от сквозняка. За стеной у соседей что-то бубнило — телевизор или радио, не разобрать.
Дети были у её подруги.
Я стояла посреди прихожей и думала: я здесь тридцать семь раз. Всё знакомое — и вешалка, и зеркало с трещиной в углу, и полка с кроссовками Лёши, носками внутрь.
— Документы в спальне, — сказала Марина. — В нижнем ящике комода. Он закрывает на ключ, но ключ за рамкой.
Я знала. Он так же в детстве прятал конфеты.
Я открыла ящик. Свидетельства о рождении, полисы, её паспорт — отдельной стопкой. Его паспорт не тронула. Не потому что нельзя — просто не надо.
Пока Марина собирала вещи детей — аккуратно, по списку, написанному заранее от руки на бумажке, — я стояла у окна в кухне. Где-то капало. Тихий звук, равномерный. Я считала. Тюль шевелился. У соседей смолк телевизор. Запах хлорки не уходил.
Она вышла с двумя пакетами и рюкзаком.
— Всё.
— Всё?
— Остальное — вещи. Вещи можно купить.
На холодильнике — магнитик с Анталией, их фотография, оба смеются. Лёша без бороды, она в шляпе. Давно.
Марина сняла магнитик. Положила в карман.
— Тамара Викторовна, — она посмотрела на меня. — Вы скажете ему?
— Нет, — сказала я. — Не скажу.
Она кивнула. Взяла пакеты.
Лёша позвонил в пятницу вечером. Я сидела с вязанием — взяла спицы первый раз за два года, не знаю почему.
— Мам, ты не знаешь, где Марина? Не берёт трубку. Ребята тоже не отвечают.
— Не знаю, — сказала я.
Он помолчал.
— Странно. Ладно.
Его номер высветился ещё дважды за вечер. Я не брала.
Той же ночью написала Марине одно слово: Держись. Она ответила через час. Смайлик — маленький, жёлтый. Первый раз за двенадцать лет я получила от неё смайлик.
Спицы так и лежат на столе. Я каждый вечер на них смотрю и думаю: начну завтра.
Завтра наступает. Я снова смотрю.