Соседка, что жила этажом ниже матери, позвонила Лере в пятницу, часов в десять вечера, когда та укладывала спать Артёмку, и с ходу, без всяких предисловий, выпалила в трубку:
— Лер, ты это, присядь. Там к тебе в квартиру, материну то есть, уже третьи чужие люди заходят. Я смотрю, свет везде горит, и какой-то мужик в костюме, с галстуком всё им показывает, руками водит. Ты в курсе вообще, что там происходит?
Лера прижала трубку плечом к уху и, стараясь не разбудить сына, выскользнула из детской в коридор. В висках застучало мгновенно, словно кто-то невидимый взял и запустил метроном прямо в черепной коробке. Она даже не сразу нашлась, что ответить, потому что последний раз была в маминой двушке на Профсоюзной неделю назад, когда забирала оттуда оставшиеся после похорон вещи. И тогда ещё там было пусто, и стоял в комнатах тот самый, ни с чем не сравнимый, горьковатый запах увядших цветов.
— Алло, Лер, ты слышишь меня? — соседка явно нервничала и перешла на свистящий шёпот. — Я тебе говорю, ходят там, смотрят что-то. Приезжай.
Лера сбросила вызов и тут же набрала брата. Антон ответил после пятого гудка. Он работал в ночную смену в такси и только-только выпроводил из машины пьяного клиента.
— Антох, — без предисловий начала она, — ты знаешь, что в квартире маминой чужие люди? Видимо, он ее продает.
В трубке повисла пауза, которая длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы осознать масштаб катастрофы. Антон шумно выдохнул.
— Слышь, Лер, я, конечно, всё понимаю, но ты сейчас серьёзно? Какая продажа? Только сорок дней прошло. Я от нотариуса нашего бумагу жду. Какая, к чёрту, продажа?
— Соседка говорит, что чужие люди в квартире. — Лера уже натягивала джинсы прямо в прихожей, путаясь в штанинах и роняя с тумбочки ключи.
Собрались на месте через час. Антон приехал злой и прямо у подъезда сплюнул на асфальт и закурил. На двери в квартиру, на девятом этаже, их встретил новый замок. Антон без церемоний надавил на звонок и держал его до тех пор, пока за дверью не послышалось шевеление. Дверь приоткрылась на цепочке, и в проёме показалась вытянутая, холёная физиономия Геннадия Аркадьевича. Того самого «деда», за которого восемь лет назад так неожиданно для всех выскочила их мать, Ольга Дмитриевна.
— Ребятушки, — он растянул губы в улыбке, больше похожей на оскал, — ну чего вы ломитесь? Я вас не ждал сегодня.
Лера сделала шаг вперёд и упёрлась ладонью в дверной косяк, чтобы этот человек не вздумал захлопнуть дверь перед её носом.
— Геннадий Аркадьевич, мил человек, — просипела она, — а что здесь вообще происходит? Какие люди тут ходят? Вы бы нам объяснили, как наследникам первой очереди, по какому праву вы тут чужих водите?
Геннадий Аркадьевич, которому на момент событий стукнуло уже шестьдесят восемь, картинно вздохнул и снял цепочку, приглашая их войти. Антон протиснулся в прихожую первым, бесцеремонно отодвинув старика плечом, и тут же застыл, как вкопанный. От маминой уютной, заставленной старой мебелью и фиалками на подоконнике гостиной не осталось и следа. В квартире стоял гулкий эхо-ремонтный звук, пахло свежей краской и чем-то химическим, а на полу в большой комнате, там, где раньше лежал вытертый ещё их детскими пятками советский паркет, красовался ламинат цвета «выбеленный дуб».
— Офигеть, — только и смог выдохнуть Антон.
— А ты думал! — с какой-то гордостью подхватил Геннадий Аркадьевич. — Я сюда полтора миллиона вбухал, если не больше. Тут же свинарник был натуральный, прости господи. Паркет скрипел, балкон тек, ванная вся в грибке.
Лера переглянулась с братом. Пока их мать последние полгода угасала от онкологии, Геннадий Аркадьевич действительно что-то там сверлил, стучал и перекладывал плитку. Никто тогда не придал этому значения, списывая всё на нервное желание старика занять себя хоть чем-то в ожидании неминуемой трагедии.
— И что теперь? — Лера присела на край новенького, ещё обтянутого полиэтиленом дивана, который стоял точнёхонько на том месте, где раньше красовался мамин любимый плюшевый уголок. — Вы решили продать квартиру и даже не поставили нас в известность?
Геннадий Аркадьевич прищурился и прошёл к окну, поигрывая в руке каким-то бланком, словно веером. Лера успела заметить на нём шапку известного столичного агентства недвижимости.
— Девочка моя, — он говорил медленно, смакуя каждое слово, как дорогую карамель, — я вступаю в наследство. Ваша мать все завещала мне. Это не моя прихоть, это закон. А то, что вы с Антоном не озаботились этим вопросом вовремя, извините, это ваши проблемы.
— Вы охр.енели, Геннадий Аркадьевич, уж простите мой французский? — Антон резко развернулся на каблуках. — Вы с мамой прожили-то всего восемь лет. Квартира эта ей от нашего отца досталась! Какое вы имеете моральное право на нее?
— А такое! — вдруг резко, без перехода на старческое брюзжание, отрезал старик. — Я вашу мать, если ты забыл, на своих руках таскал последний год! Когда у неё от химии ноги отказывали, где вы были? Ты, Антон, за рулём сидел и бомбил по ночам, чтобы кредит свой дурацкий закрыть! А ты, Валерия, с ребёнком сидела и всё ныла, что у тебя времени нет на мать. Я судна выносил, я лекарства по списку из одиннадцати пунктов покупал, я ей кашку жиденькую с ложечки давал, когда она уже глотать не могла! Так что не надо мне тут мораль читать!
Лера слушала эту тираду и чувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком обиды. Всё это было правдой, но какой-то уродливой, перевёрнутой с ног на голову. Никто не спорил, что Геннадий Аркадьевич помогал. Он вообще в начале семейной жизни производил впечатление эдакого благородного рыцаря, который в шестьдесят лет подобрал располневшую, но всё ещё красивую женщину и повёл её в ЗАГС, словно восемнадцатилетнюю девицу. Мать светилась тогда, даже помолодела. Лера с братом, конечно, насторожились, когда узнали, что у бравого ухажёра своя квартира на Академической, которую он, недолго думая, сдал квартирантам, перевезя свой нехитрый скарб в их родовое гнездо.
— Мам, ты понимаешь, что он прописывается у тебя, а свою хату сдаёт и кладёт эти деньги в свой карман? — Антон тогда ещё, восемь лет назад, прямо при Геннадии задал этот вопрос, когда они сидели за одним столом и отмечали помолвку.
Ольга Дмитриевна тогда замахала на сына руками, словно на назойливую муху, и рассмеялась, глядя на своего избранника влюблёнными глазами.
— Ой, Антош, ты такой зануда! Ты посмотри на него! Ну какие деньги, какой карман? Мы одна семья. Гена всё в дом несёт, он ремонт затевает, дачку нашу заросшую в порядок привел, помнишь, вы туда с Леркой в детстве ещё ездили?
Именно дача в Малаховке и стала теперь вторым камнем преткновения. Дача была старой, доставшейся Ольге Дмитриевне в наследство от её матери. Домик был щитовой, скрипучий, но стоял на отличном участке в шесть соток, и вокруг уже всё давно было скуплено местными нуворишами под трёхэтажные особняки. Геннадий Аркадьевич, чуя золотую жилу, сразу взял быка за рога. За два первых года совместной жизни он полностью разобрал старый дом, поставил на его месте двухэтажный бревенчатый сруб, провёл газ, сделал скважину и выложил садовые дорожки тротуарной плиткой. Соседи ахали, мать гордилась, а Лера с Антоном только переглядывались. Старик вбухивал свои накопления в чужую, по сути, землю, и это выглядело либо идиотизмом, либо дальновидным ходом опытного игрока.
— Дача, значит, — Лера перевела дух и перебила затянувшуюся паузу, во время которой они смотрели друг на друга, как ковбои перед дуэлью. — С квартирой понятно, вы тут размахнулись, перестелили всё, но дача-то? Там маминого вообще ничего не осталось, только земля. Вы же не претендуете ещё и на дачу?
Геннадий Аркадьевич аккуратно, словно музейный экспонат, разложил на глянцевом журнальном столике несколько копий документов. Пальцы у него были сухие, с аккуратно подстриженными ногтями.
— Дача теперь моя, — без тени улыбки отчеканил он. — Старый дом был развалюхой, вы сами это знаете, и кадастровая стоимость того сарая была равна стоимости дров. Я же построил на этом месте капитальное строение, которое сейчас оценивается в пять миллионов рублей. И раз я строил его в браке, на свои деньги, и Ольга была жива и давала своё нотариальное согласие на строительство, значит, я имею право претендовать на компенсацию или на признание моей доли. Хотите дачу — выплатите мне мою долю.
Антон, не выдержав, заржал. Смех был настолько неестественным и лающим, что Лера вздрогнула.
— Ты слышишь его, Лер? — брат развёл руками, обращаясь к ней, как к третейскому судье. — Мало того что он нашу мать окрутил, так он теперь нас на бабки развести хочет. А ты, дедуля, вообще помнишь, как три года назад в больницу попал с инсультом? Кто тебя выхаживал? Мать! Она тебя, пьяницу старого, с того света вытянула, когда ты под капельницей лежал и мочу под себя пускал! Она продала тогда свою норковую шубу и бабушкины серёжки, чтобы тебе массажиста нанять! А ты, получается, это всё просчитывал? Ты план разрабатывал?
— Тон снизь, — стальной, безжалостный приказ. — Не смей на меня орать в моём доме. Я не пьяница, я инсульт перенёс на нервной почве, помнишь? Ты на день рождения к матери с пустыми руками пришёл, да еще и денег у неё попросил. А я тебе не дал.
И снова была в этом доля горькой истины. Антон тогда залез в долги, и мать, плача, просила Гену занять сыну триста тысяч. Тот отказал наотрез, сказал, что свои «похоронные» отдавать не намерен. Антон тогда с ним чуть не сцепился прямо на маминой кухне. А Лера, вместо того чтобы быть дипломатом, закатила скандал, после которого Геннадий Аркадьевич схватился за сердце и загремел в реанимацию. Мать тогда впервые посмотрела на детей не с жалостью, а с отчуждением и бросила короткую фразу, которая до сих пор жгла Лере душу: «Вы хоть понимаете, что если с ним что-то случится, я этого не переживу? Вы только о себе думаете?».
Теперь Лера смотрела на этого ожившего покойника и не могла понять, как они все это проворонили. Ведь были же звоночки. Буквально за месяц до смерти, когда Ольга Дмитриевна лежала в хосписе, Лера приехала её проведать и заметила, что на тумбочке лежит какая-то гербовая бумага. Мать, превозмогая боль, пыталась что-то подписать.
— Мамуль, что это? — Лера попыталась взять листок, но Ольга Дмитриевна с неожиданной прытью прижала его ладонью к кровати.
— Не бери в голову, Лерочка. Это Гена принёс, бумаги по даче. Там переоформление какое-то, техническое, для газификации.
Лера тогда кивнула. Газификация, так газификация. Рядом сидел Геннадий Аркадьевич, кормивший жену с ложечки протёртым яблочком, и смотрел на Леру такими честными глазами, что стыдно было даже на секунду усомниться в его порядочности.
— Ты понимаешь, что он всё спланировал? — уже позже, сидя в машине у брата возле офиса нотариуса, Лера пыталась сложить пазл. — Он просто выждал момент, когда мама была слабее всего, и дал ей подписать завещание.
— А ты видела, что именно она подписала? — Антон тушил очередную сигарету в переполненную пепельницу и барабанил пальцами по рулю. — Ты то куда смотрела?
— Я ничего не видела! Я как дура поверила в эту сказку про газификацию! — Лера почти кричала. — И вот теперь у нас нет ни дома, ни дачи, ни денег. Ты представляешь, он, кода мы уходили, мило так поинтересовался, не хотим ли мы забрать мамины альбомы с фотографиями, потому что в понедельник придут грузчики и вывезут весь хлам на помойку.
Поход к нотариусу, старому приятелю их покойного отца, расставил всё по местам, но легче от этого не стало. Нотариус долго мялся, протирал очки, тяжело вздыхал и, наконец, выложил про завещание.
— Ребята, ситуация хре.новая. Смотрите. По закону он прав.
Лера почувствовала, как кожа головы становится тугой и горячей. Она поморгала часто-часто, пытаясь сфокусироваться на губах нотариуса, но они расплывались.
— То есть как — завещание? — прошептал Антон. — Она же понимала, что это папина квартира и наша дача? Бабушкин участок!
— Она понимала ровно то, что ей говорили, — хмуро ответил нотариус, перебирая бумаги. — Тут всё чисто. Подписи заверены, всё нотариально оформлено. В суде вы доказать ничего не сможете, она была в сознании, дееспособность не оспаривалась. Геннадий Аркадьевич грамотный мужик, он даже справку от психиатра за день до сделки сделал, чтобы вы потом не копали под него. Так что квартира и дача ваша только в воспоминаниях.
Дальше всё завертелось в каком-то бешеном, истеричном темпе. Брат ударился в запой, чего с ним не случалось со студенчества, пропадал где-то сутками, а потом звонил и орал в трубку, что пойдёт и задушит «старого хрыча» голыми руками. Лере приходилось после работы бежать к нему, вытряхивать из квартиры собутыльников и силой вливать в глотку крепкий чай.
— Ты понимаешь, что он нас переиграл? — мычал Антон, уткнувшись лицом в кухонный стол, заляпанный липкими пятнами. — Мы всю жизнь к маме прибегали, приезжали, шашлыки жарили, а теперь мы даже войти не можем. Он все продаст, поняла? Он и квартиру, и дачу продаст и свалит.
Но Геннадий Аркадьевич не сваливал. Он, наоборот, вёл себя как победитель, оставшийся доживать на пепелище. Продажу квартиры он приостановил до вступления в наследство. На дачу уже был покупатель и ждал. Геннадий Аркадьевич не преминул сообщить об этом Лере, когда та пришла за остатками вещей.
— Лер, — он остановил её, когда она уже набивала сумку мамиными шкатулками и старенькой иконой Николая Чудотворца, которой мать молилась перед смертью. — Ты зря на меня волком смотришь. Я дам вам с братом по восемьсот тысяч. Это с материного вклада.
Лера выпрямилась и взглянула на него в упор.
— Вы что же, даже вклад себе отгрызли? Там были мамины деньги, которые она копила, с зарплаты медсестры!
— Там были деньги семьи, — парировал он и поджал сухие губы. — Которые я и моя покойная супруга накопили совместно. Так что снимите с себя эту корону мучеников. Заберите свои фотографии, свои шкатулки и проваливайте.
И вот теперь Лера с Антоном сидели в его старенькой машине припаркованной у маминого, нет, уже чужого, подъезда, и тупо смотрели, как из парадной выходят рабочие и выносят тот самый сервант, который они помнили с детства. Сервант поставили прямо возле мусорных баков, и какой-то бомж уже деловито к нему присматривался, открывая скрипучие дверцы.
— Вот так и заканчивается история, — прошептала Лера, прижимая к груди пакет с фотографиями, где мать была ещё молодой и смешливой, а они с Антоном карапузами. — И ведь знаешь, что самое страшное?
— Что? — по щеке Антона скатилась скупая слеза, которой он явно стыдился.
— Я ведь ей тысячу раз говорила: «Мам, подстрахуйся. Оформи что-то на нас. Ну хоть долю какую выдели, чтобы этот аферист тебя не облапошил». А она только отмахивалась и говорила, что я меркантильная и не верю в чистую любовь. Что я не радуюсь её счастью. И что Гена не такой, он последнее отдаст.
— Не отдал, — с ледяной усмешкой сказал Антон. — Он последнее забрал.
Лера смотрела, как грузчики вынесли из подъезда старый ковёр, на котором она в детстве училась кувыркаться, и её вдруг пронзила простая, как удар топора, мысль. Дело было даже не в жадности этого чужого старика. Дело было в том, что их с братом просто обнулили. Их детство, их яблони на даче, их сирень под окном — всё это стало чьим-то бизнес-планом, строчкой. Мать верила в любовь до последнего вздоха, а тот, кого она любила, просто вёл бухгалтерию, терпеливо дожидаясь закрытия реестра. И никакой романтики, только голый расчёт. Наверное, эта подлость и была самым гадким послевкусием всей этой истории. Не потеря денег, а потеря веры в то, что любовь может быть чем-то иным, кроме ловко составленного договора купли-продажи.
Антон вдруг завёл мотор, и машина дёрнулась, словно ей дали пинка. В зеркале заднего вида удалялась серая девятиэтажка и фигура бомжа, который уже тащил на плече деревянную дверцу от маминого серванта. А в бардачке машины лежала ксерокопия искового заявления, которое они решили подать ради того, чтобы просто не дать этому старику спать спокойно. Хоть год, хоть два, хоть всю оставшуюся жизнь. Это была глупая, безнадёжная война, но, как сказал Антон, вытирая мокрое лицо рукавом свитера:
— Просто так он квартиру не получит. Мы его в судах похороним.