Из донесений императору Павлу I Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола (здесь русский резидент в Гамбурге)
(21 января 1800 года, Гамбург) Ваше Величество!
Меня недавно известили из Парижа, что если что-нибудь может еще уронить доверие к существующему правительству, то достаточно для этого одного упразднения газет, чтобы окончательно лишить консулов народной любви.
Эта мера, столь же неразумная в политическом отношении, как в финансовом, заставит 30 тысяч человек умереть с голоду. Рабочие-типографщики ропщут; благодаря этому упразднению, сократятся гербовые и почтовые доходы, а это тем накладнее, что остальные статьи общественного дохода уже ничего не приносят.
И это прекрасное дело есть последствие гнева Бонапарта против газет, выпустивших в свет его переписку с Англией (здесь по поводу отмены вторжения Франции в Англию) и письмо одного вандейского начальника, где его называли "авантюристом, корсиканцем и тираном". Из 100 и более существовавших газет осталось всего 13 на жаловании от консулов: поэтому они и стараются снискать к себе благосклонность Бонапарта самыми ужасными богохульствами против веры.
Особенно "Газета свободных людей" говорит о вере такие возмутительные богохульства, что этого одного было бы достаточно, чтобы возбудить негодование этих несчастных заблудших, настолько простосердечных, чтобы верить в искренность правительства в прекрасных его фразах в пользу вероисповеданий.
Единственный бич, не достававший для переполнения меры бедствий, разоряющих Францию, чума, только что появилась в этой несчастной стране. Из Ниццы она перешла в Гренобль, а оттуда в Лион, где уже было несколько смертных случаев. Страшная эта болезнь начинается с прыща на языке и больше передается через одежду, чем через прикосновение к больным.
Уверяют, что и в Страсбурге открыли признаки этой эпидемии.
(21 февраля/4 марта 1800 г., Гамбург) Каждый правительственный шаг Бонапарта доказывает, как его роль не по силам ему. Доверие, которое он сумел внушить в первое время своего захвата у некоторой части населения, видимо уменьшается. Последовавший за восторгами холодный рассудок заставляет сравнивать прошедшее с настоящим и предвещать из этого сравнения будущее, совсем для Бонапарта неблагоприятное.
Дабы лучше скрывать свое усиление, он обещал Франции мир, - единственно чего она желала; поэтому большинство населения и радовалось перевороту 18-го брюмера.
В настоящее время, когда все его способы, о которых он говорил так уверенно, низвелись к бесполезному и глупому шагу перед английским правительством, французы, хотя и обиженные отказом великобританского министра (?), досадуют на того, кто их довел до подобного оскорбления.
На материке тоже нет больше речи "о мире", и можно ожидать, что при первом испытанном французскими войсками поражении, идола низвергнут и даже разобьют, вопреки прежних действительных его заслуг во главе войск.
Приготовлений к близкой кампании видно во Франции очень мало. Итальянская армия продолжает терпеть во всем недостаток. Бонапарт обещал Массене, что в Лионе он получит 3 миллиона, а по приезде Массена не нашел ни копейки, вынужден был отправиться в Марсель раздобывать денег насильственным путем, так как добровольно никто не давал и гроша.
Это служит верным доказательством, что нет никакого доверия к нынешнему правительству, а если добавить к этому, что 12-миллионный заем не мог состояться, что билеты на лотерею (этот новый способ выпутываться из затруднений) не расходятся, получится верная картина финансов Республики и степени кредита Бонапарта у капиталистов.
С другой стороны, рекруты и новобранцы, за которыми жандармы охотятся, как за дичью, не способствуют тому, чтоб сделать похитителя приятным народу.
Но чем он себе окончательно повредил - это смешным переездом в Тюильри.
Самый злейший враг Бонапарта не мог дать ему совета более коварного и более способного лишить его общего сочувствия. Так говорят республиканцы, сидя на развалинах конституции. Роялисты в негодовании, что Бонапарт занял дворец королей; а рабочие, украшавшие его новое жилище, ропщут, не получив еще заплаты.
Короче сказать, его выходка восстановила против него все партии, и даже преклоняющиеся перед ним не находят извинений его мелкому тщеславию.
Говорят, правда, что он сам станет во главе Рейнской армии; но хорошо осведомленные люди уверяют, что этого никогда не будет: он побоится оставить столицу, где его отсутствие было бы на руку его врагам, чтоб отправиться к армии, потерявшей и бодрость, и веру, и готовой идти за тем, кто больше даст.
Таково положение вещей в настоящей Франции по конфиденциальному письму из Парижа, только что мною полученному самым удивительным образом.
(6/18 апреля 1800 г., Гамбург) Заговор против первого консула (здесь Бонапарт), приписываемый, по обыкновению, парижскими газетами агентам Питта (здесь англичанам), по верным сведениям из Франции заключался в следующем.
На параде или другом подобном случае часть солдат должна была стрелять в Бонапарта, Фуше; министр полиции и Роже Дюко были замешаны в это, и последний даже раздавал солдатам деньги, чтоб возмутить их, делая это по усердно к Сьейесу (Эммануэль Жозеф) или по дружбе к Массене (Андре).
Бонапарт был предупрежден о заговоре офицерами того корпуса, в котором подстрекали солдат к возмущению, и вследствие этого решился не ехать в Дижон. Он хочет остаться в Париже, чтоб встретить врагов лицом к лицу.
К их числу он относит своего брата Люсьена, главу якобинцев; а враг этот довольно опасен, так как осторожное с ним обращение показывает, насколько его партия еще страшна во Франции.
Уверяют, что для смягчения его отрешения от должности Бонапарт предложил ему стокгольмское посольство; но Люсьен не согласился.
Подозревая весь свет, дрожа за свою жизнь, Бонапарт проводит все время в страхе смерти. На парадах он волнуется, выказывает смущение; если он едет в театр, его экипаж сопровождает конная гвардия, обнажающая сабли, пока он выходит; если он видит толпу, собравшуюся посмотреть на него, он быстро скрывается в подъезд, выражая своим взглядом страшное беспокойство.
