Андрей сказал «хватит жрать» в среду, а в пятницу я собрала чемодан. Между средой и пятницей уместилось столько, что хватило бы на целую жизнь.
Мы жили в Люберцах, в однушке с балконом на шоссе. Я работала в пекарне: месила, раскатывала, таскала противни с шести утра. Андрей водил кран на стройке и приходил к семи, пропахший бетонной пылью, в вытянутом свитере, который я уже устала штопать. Малому было полгода. Он только начал ползать и тянул все, до чего дотягивался – пульт, тапки, край моего свитера.
До родов я была другая. Ну, не то чтобы тростинка – широкая в кости, сама знаю. Но после Кирюши меня как подменили: я ела и не могла остановиться. Джинсы уехали на верхнюю полку шкафа, обручальное кольцо врезалось в палец, а по утрам я старалась не смотреть в зеркало. Андрей смотрел. И молчал. А потом перестал молчать.
Началось с холодильника
Я пришла с работы, поставила Кирюшу в манеж и полезла за кефиром. А на полке – пусто. Ни творожков, ни печенья, ни сырков в шоколаде, которые я покупала себе по акции. Только куриная грудка в пленке, огурцы и пакет обезжиренного молока.
– Это что? – спросила я, когда Андрей пришел.
Он стянул ботинки, прошел на кухню и сел, длинный, костистый, не глядя на меня. Привычка у него была такая: избегать глаз, когда знал, что скажет гадость.
– Я тебе диету составил. В интернете нашел. Грудка, овощи, вода. Пока не скинешь.
Я стояла с Кирюшей на руках, тот вцепился в мои волосы и тянул, пуская пузыри. От меня пахло сдобой и дрожжами, руки после смены гудели, колени ныли от восьмичасового стояния у печи. А муж сидел за столом и объяснял мне, что я должна есть.
– Андрей, я кормлю ребенка. Мне нужны калории.
– Ты его грудью уже не кормишь. Смесью кормишь. Так что не прикрывайся.
Он говорил это спокойно, как про погоду. И это было хуже, чем если бы кричал. Как будто мое тело – это проект, который пошел не по плану, и надо просто подкрутить настройки.
На следующий день он принес пакет из магазина. Внутри лежал спортивный костюм. Я развернула: штаны и кофта, ярко-розовые, с надписью на английском. Посмотрела на размер и поняла, что не влезу и наполовину.
– На мотивацию, – он хмыкнул. – Будет к чему стремиться.
Я прищурилась (левый глаз у меня подкашивает, когда нервничаю), положила костюм на стул и ничего не сказала. Кирюша заплакал в комнате, я пошла к нему, а в горле стояло что-то тугое – не слезы, а злость, которая не знала, куда деться. Пальцы сами сжались, костяшки побелели, и я разжала их только когда взяла малого на руки.
Вечером, когда Андрей уснул перед телевизором, оставив телефон на подлокотнике, я достала из мусорного ведра пачку печенья, которую он выбросил. Поставила обратно на полку. Рядом положила записку: «Я сама решу, что мне есть.»
Утром записка лежала в мусорке. Печенье – тоже.
А вечером, когда я укладывала Кирюшу, из коридора донесся шепот. Андрей говорил по телефону, растрепанный, зажав трубку плечом.
– Мам, она не слушает. Я ей нормально объясняю, а она... Ну я не знаю. Может, приедешь, поговоришь?
Соседка Валя из третьей квартиры встретила меня на следующее утро в подъезде, когда я выкатывала коляску. Посмотрела на Кирюшу, потом на меня и улыбнулась:
– Какой славный у вас мальчик! А вы – цветете прямо. Щечки-то какие!
Я кивнула и повезла коляску по ступенькам.
«Цветете». За последние месяцы это было первое доброе слово про меня. Не про мой вес, не про мою еду – про меня. Странное слово, а грело. Я даже выпрямилась, пока везла коляску по двору.
Но дома ждал конверт. Плотный, белый, в нем мы с Андреем откладывали на крестины. Я заглянула, все на месте. Сунула сверху еще купюру, со своей зарплаты. Спрятала обратно под белье в шкафу.
Жанна Борисовна приехала в субботу.
– Решила навестить. Внука сто лет не видела.
Кирюше она сунула погремушку, мне достался взгляд с ног до головы. Медленный, оценивающий, какой бывает у контролера на линии, когда партия явно бракованная. Жанна Борисовна и была контролером – на заводе, до пенсии. Привычка проверять и браковать намертво въелась, только теперь вместо деталей она браковала людей.
За ужином ели курицу, которую я запекла с картошкой. Жанна Борисовна поглядывала на мою тарелку.
– Инна, а ты вторую порцию будешь?
– Нет, – я покачала головой.
– Ну и правильно, – она кивнула, и это «правильно» прозвучало так, будто она похвалила собаку за выполненную команду.
Потом достала телефон. Листала фотографии, показывала Андрею его школьные: выпускной, спортзал, море. Он хмыкал, жевал, не особо слушая. А потом Жанна Борисовна остановилась на одном снимке и повернула экран ко мне.
– А это Настя. Помнишь, Андрюш? До тебя за ним бегала. Вот какие девочки были – тоненькая, легонькая.
На экране стояла девчонка в летнем платье, загорелая, длинноногая, с улыбкой в камеру. Жанна Борисовна держала телефон так, чтобы я точно увидела.
Я посмотрела на Андрея. Он отвел глаза и сунул вилку в картошку.
– Жанна Борисовна, – сказала я тихо. – Ваш сын выбрал меня вообще-то.
Свекровь убрала телефон и поджала губы. Андрей молчал. Кирюша стукнул ложкой по столу, и этот звук был единственным в кухне.
– Я же из любви, – Жанна Борисовна развела руками. – Мужчины глазами любят, Инна. Надо за собой следить.
Я собрала тарелки и ушла мыть посуду. Руки тряслись мелко, противно, и я держала тарелку двумя руками, чтобы не выронить. Спина горела, будто на мне было написано что-то, что все читали, а я не могла стереть.
Вечером Жанна Борисовна уехала. Андрей проводил ее до остановки. Я стояла у окна и видела, как он внизу шептал ей что-то, а свекровь похлопала его по плечу. Не как мать – как подельница.
В понедельник в пекарне сменщица Света рассказала между делом, что ушла от мужа. Не бил, не пил. Просто каждый день говорил, какая она не такая.
– И знаешь, что самое дурацкое? – Света стряхнула муку с фартука. – Я сначала ему верила. А потом поняла: мужик, который тебя ломает – он не муж. Он надсмотрщик.
Я промолчала. Но вечером, когда Кирюша уснул, села перед зеркалом и впервые за долгое время не стала отворачиваться. Нормальная баба. Живая, усталая, но нормальная.
А из коридора – шепот. Андрей бубнил в трубку, и я разобрала обрывок: «Ну ты дала, мам...» – и смешок. Не осуждающий, а свойский, заговорщицкий. Они были заодно.
В четверг Жанна Борисовна приехала снова. На этот раз с тортом и абонементом.
Торт она поставила на стол, абонемент протянула мне. Глянцевая карточка, фитнес-клуб «Форма» на Октябрьском проспекте.
– Это вам с Андрюшей подарок, – свекровь сияла. – Абонемент на все лето. Бассейн, тренажеры, групповые занятия. Я сама нашла, недорого вышло.
Андрей стоял за ней и кивал, тоже довольный, уверенный, что делают доброе дело.
– Спасибо, Жанна Борисовна, – я повертела карточку. – А откуда деньги?
– Андрей вложился, – свекровь махнула рукой. – Не благодари. Здоровье важнее.
Андрей вышел за пивом. Привычка: каждый вечер к ларьку за углом, телефон на подлокотнике, потому что «и так тяжелый, карман оттягивает». Жанна Борисовна резала торт на кухне и раскладывала по тарелкам. А я пошла в спальню – проверить конверт.
Конверт лежал на месте, под стопкой белья.
Я взяла его и сразу поняла: легкий. Внутри не было ни одной купюры, только квитанция: фитнес-клуб «Форма», оплата абонемента. Сумма, которую мы копили на крестины Кирюши.
Я села на кровать. Белье пахло порошком, Кирюша сопел в кроватке, за стеной Жанна Борисовна гремела тарелками. А у меня в руках лежали пустой конверт и квитанция за абонемент, купленный на деньги нашего сына.
Телефон Андрея лежал на подлокотнике кресла, экран светился, кто-то прислал сообщение. Я никогда не лазила в его телефон. За все годы – ни разу. Но конверт был пустой, и квитанция еще грела пальцы, и я взяла телефон.
Переписка с другом Лехой, последние сообщения были за эту неделю.
«Жена раскабанела конкретно. Смотреть тошно. Мать говорит – гони.»
Ниже была фотография: девушка в офисе, за компьютером, в облегающей блузке. Подпись Андрея: «Вот это я понимаю. Хоть глаз отдохнет.»
Леха ответил смайликом. Андрей добавил: «Мать говорит – гони. Может, и правда. Че я, в монастыре?»
Я перечитала снова и снова. «Мать говорит – гони.» Не один раз – дважды. Это не просто слова мужа, пожаловавшегося приятелю. Это план. Свекровь и сын – в сговоре. Жанна Борисовна не из любви приезжала, не из заботы абонемент покупала. Выдавливала. Методично, по плану, а Андрей кивал и подмахивал.
Кровь прилила к лицу, уши загорелись, пальцы стиснули телефон так, что чехол треснул на углу. Я сделала вдох через нос, медленно, с усилием, и выдохнула через рот. Кирюша шевельнулся во сне. Я положила руку ему на спинку, подождала, пока он затихнет.
Потом встала.
На кухне Жанна Борисовна пила чай и смотрела что-то в своем телефоне, улыбаясь краешком губ. Тарелки с тортом стояли рядком – аккуратная, крепкая женщина в штанах с лампасами, с темными волосами, тронутыми сединой. Она и выглядела как заботливая мать, ничего больше.
Я подошла и положила телефон Андрея на стол экраном вверх, чтобы переписка была видна.
– Жанна Борисовна, спасибо за заботу о семье - я протянула ей телефон.
Жанна Борисовна смотрела на экран. Улыбка сползла, губы сжались в нитку. Она потянулась к телефону, но я накрыла его ладонью.
Я развернулась, вошла в спальню, взяла Кирюшу на руки, он захныкал и тут же затих, прижавшись щекой к моему плечу. Рюкзак с его вещами стоял в шкафу, собранный еще вчера – после Светиного рассказа я на всякий случай сложила памперсы, смесь и пару ползунков.
Вызвала такси. Набрала Свету: «Можно к тебе на ночь? С Кирюшей. Потом объясню.»
Света ответила одним словом: «Приезжай.»
***
Андрей звонил каждый день. Писал «прости», «вернись», «давай поговорим». Но ни разу – ни одного – не написал «я был неправ». На выходных забирал Кирюшу на прогулку и стоял потом в дверях в своем вытянутом свитере, не зная, что сказать.
Жанна Борисовна не позвонила ни разу. Зато обзвонила родню: невестка, мол, рылась в телефоне и устроила истерику. Половина кивала. Другая половина качала головой.
На развод я не подала. Но и ключи не отдала. Пока думаю. Может и правда стоит развестись и поделить имущество.