ЖЖ | Семейные драмы

Шпилька туфли намертво застряла в ковролине прямо у дверей в зал регистраций. Я дернула ногой, но туфля не поддавалась - глупая, дурацкая заминка. Вокруг суетились чужие свидетели, пахло сладкими духами, лаком для волос и шампанским. Я смотрела на подол своего платья и не понимала, что делать . Руки тряслись. В сумочке, которую держала сестра, лежал мобильник Климента. Обычный телефон, который два часа назад превратил мою жизнь в какую-то нелепицу и закрыл тему позднего женского счастья. *** Мы сошлись на просмотре редких изданий...

В тот день, когда я подписала дарственную, на кухне пахло пирогами – я пекла Алексею его любимые, с капустой и яйцом. Он сидел за столом, крутил телефон в тех своих огромных грубых ладонях, которые ему достались от отца, и говорил правильные слова: «Мам, ну это ж формальность, бумажка, нам так проще будет, ремонт сделаем, заживем». Я кивала и подкладывала ему пирожки. Конечно, верила. А кому еще верить, если не единственному сыну? Квартира наша, двушка в старом доме на Ткацкой, перешла мне от родителей...

- Ты же охранник, Алла. Вот и охраняй свой покой, - свекровь Капитолина стянула жилетку в прихожей, бросила на крючок как тряпку. Капитолина, мать Игоря, бывшая моя свекровь, коротко стриженная, с проседью, в вытянутом свитере, вошла так, будто квартира все еще принадлежала ее сыну. - Здравствуй, Капитолина. - Какое «здравствуй», я на минуту, - свекровь прошла на кухню в ботинках. - Посмотреть, как ты тут загибаешься. - Не загибаюсь. - А то я не вижу! - она открыла мой холодильник, покрутила головой: макароны да масло подсолнечное, больше ничего...

- Мам, ну ты же не ради спасибо это все делала. Сама же говорила - внук, единственный. Лариса Сергеевна не разулась, так и топталась у порога в толстовке с капюшоном, которую Степа подарил ей на шестидесятилетие. - Я и не ради спасибо. Я просто говорю. - Ну вот и не говори. Праздник на носу. Из кухни вышла Варвара с чашкой кофе. На ней халат, волосы затянуты в гладкий пучок. От халата пахло какой-то ягодной парилкой; этот запах в их квартире стоял всегда, будто в подвальном банном комплексе для соседок-кассирш круглосуточно работала смена...

Мне было 18, младенец на руках, и я сидела на полу, не зная, что делать дальше. Руки дрожали так, что сережка выскальзывала. Маленькая, серебряная, с голубым камушком - Артем подарил на десятую годовщину, и с тех пор я ее надевала только по праздникам. А сегодня - праздник. Степка женится. Я стояла перед зеркалом в ванной и пыталась попасть дужкой в дырочку, а пальцы не слушались. Когда нервничаю, я постукиваю ногтем по любой поверхности - по столу, по подоконнику, по зеркалу. Вот и сейчас стучала, пока не заставила себя остановиться...

Я уходила тихо. Не хлопнула дверью, не швырнула ключи, не сказала ничего, что готовила мысленно все семь лет. Просто взяла сумку, с которой приехала в этот дом молодой дурой двадцати четырех лет, - и вышла. На лестничной клетке пахло соседскими щами и старым линолеумом. Я остановилась на секунду, прислонилась к холодной стене и подумала: вот и все. А потом пошла вниз. *** Квартира Агнии Борисовны стояла на улице Молочногорской, в доме с лепниной и высокими потолками. Таких домов в Костроме осталось немного, и свекровь это знала...

Артем улетел в Екатеринбург в семь утра, а в девять мне позвонил мужчина, голоса которого я никогда в жизни не слышала, и продиктовал адрес – наш город, наш район, через три улицы от нашего дома. Но по порядку. *** Будильник сработал в полпятого. Артем ворочался всю ночь, вставал пить воду и дважды ходил проверять, закрыта ли входная дверь. Я не спала тоже, лежала, считала его вздохи, как считают овец. Только овцы помогают уснуть, а чужие вздохи нет. Утром он собирался бестолково, как будто летел...

Кира мазала руки кремом из желтого тюбика — детский, за копейки, с запахом как у дешевого мыла. Анатолий называл это баловством: «Руки мажешь, а толку? Кожа как была, так и осталась». Кира не спорила. Она вообще редко спорила, привыкла, что проще промолчать, чем объяснять, зачем ей крем за тридцать рублей. Жили они в Калуге, в двушке на четвертом этаже, и с тех пор как переехали — Алиска еще в первый класс пошла — Кира ни разу не купила в дом ничего, что Анатолий бы не одобрил. Он работал из дома, что-то делал с программами, и зарабатывал, надо сказать, хорошо, жаловаться было бы грехом...

– Любочка, ты же в этом ничего не понимаешь, – сказала Василиса и забрала у меня ручку. Я не стала спорить. Кашлянула, как всегда перед важной фразой, но ничего не сказала. Василиса уже листала бумаги, водила пальцем по строчкам, кивала — пышные волосы покачивались в такт, будто она дирижировала оркестром. Нотариус, пожилой дядечка в мятом пиджаке, ждал терпеливо: видно было, что они знакомы. Дача. Моя дача. Я копила на нее с тех пор, как дочка пошла в школу, а вышла из школы уже с аттестатом и деньги на книжке все росли, по капельке, по крошке...

Он все подписал, и я сказала: – К нотариусу поедем в четверг, в час. Он кивнул, потом встал, вымыл кружку и ушел в спальню. Папка осталась лежать на столе. начало рассказа В четверг мы сидели в приемной у нотариуса. Перед нами была пожилая пара, которая оформляла дарственную на квартиру внуку. Женщина прижимала к себе папку с документами и улыбалась, а мужчина поглаживал ее по руке. Я смотрела на них и думала, что у нас тоже папка и вопрос тоже про деньги, но совсем про другое… Дмитрий долго, внимательно разглядывал плакат о правилах оформления доверенностей, хотя вряд ли читал хоть строчку...

Когда он сказал мне, что на карте по нулям, я не заплакала. Я просто положила перед собой калькулятор. Дмитрий топтался на пороге кухни и потирал затылок, как всегда делал, когда собирался соврать или когда уже соврал, но еще не придумал, как это подать. На экране моего телефона светился ноль. И этот ноль означал исчезновение восьмисот тысяч, отложенных на досрочный платеж по ипотеке. – Лен, ну послушай, – пробормотал муж, – мама попросила на ремонт. Трубы там, батареи, там же все сыплется… Плитка на кухне пахла лимонным средством, за окном грохнул мусоровоз, и стаканы на полке задребезжали...

Каждый месяц я передавала маме конверт с деньгами, которые потом к нам же и возвращались. Борис об этом, конечно, не знал. Мы прожили вместе столько, что я уже забыла, каким он был до свадьбы. Впрочем, каким бы ни был, со временем он стал человеком, который любил закатывать рукава на рубашке и говорить: «Я обеспечиваю эту семью». Борис засучивал манжеты так, будто собирался разгружать вагоны. На деле он работал менеджером в фирме, торгующей вентиляцией, и разгружал разве что свой портфель. Да и его вклад в семейный бюджет был не так велик, как он думал...