Вероника узнала обо всем седьмого мая, в четверг. Она даже потом ловила себя на том, что считает время именно от этого дня, будто он разделил жизнь на до и после. Сын позвонил ближе к вечеру, сказал, что есть серьезный разговор, и трубку повесил почти сразу, не дожидаясь расспросов.
Вероника тогда еще подумала, что либо с работой беда, либо влип во что-то по-крупному. Кредитов набрал или машину разбил. Двадцать пять лет всё-таки, возраст дурацкий, когда уже вроде взрослый, а поступки порой как у подростка. Она даже отложила в уме тысяч тридцать, которые можно было бы взять с заначки, если вдруг срочно понадобятся.
Игорь, муж, в это время возился в гараже со своей видавшей виды «Нивой», и когда она сказала, что Костик хочет поговорить, только плечом дернул — мол, сама иди, у меня тут карбюратор разобран.
Вероника надела ветровку, сунула ноги в обувь и пошла через два двора к дому, где последние три года жил сын — небольшая двушка, купленная ему сразу после института, чтобы не мыкался по съемным углам.
Дверь открыла Алла.
Вероника ее сначала даже не узнала в полумраке лестничной клетки, потому что ожидала увидеть Костика, а тут стояла женщина с ярко-рыжими волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, и в домашней футболке с логотипом рок-группы. Алла на Веронику спокойно, выжидательно, будто имела на это полное право. Это была Алла Валерьевна, участковый педиатр из поликлиники номер семь, с которой Вероника пересекалась, когда водила туда младшую племянницу. Потом они случайно оказались соседками по дачным участкам, и волей-неволей приходилось общаться.
Вероника знала про Аллу, что ей тридцать восемь, что замужем она не была никогда и детей нет. По слухам, никогда особо и не хотела. Живет одна в большой трехкомнатной квартире на проспекте, ездит отдыхать исключительно одна, причем не на курорты, а в какие-то дикие места вроде походов по Алтаю или сплавов по карельским рекам. Справная такая баба, уверенная в себе, с острым языком, которую за глаза многие осуждали за слишком свободный образ жизни и отсутствие желания строить «нормальную семью». Но Веронике до этого дела не было, подумаешь, у каждого свои тараканы.
— Проходите, Вероника Сергеевна, — сказала Алла и посторонилась, пропуская ее в прихожую, и в этом ее «проходите» было что-то такое хозяйское, что Вероника сразу напряглась.
В комнате, на диване, сидел Костик с решительным выражением лица, как перед экзаменом. Когда мать вошла, он не вскочил, не пошел навстречу, а только кивнул и показал рукой на кресло напротив. Алла тем временем опустилась рядом с ним, почти вплотную, положила ладонь ему на колено. И этот жест был настолько интимным, собственническим, что у Вероника охнула.
— Мам, тут такое дело, — начал Костик, и голос у него был вызывающий, будто он уже заранее готовился к обороне. — Мы с Аллой встречаемся. Уже год. Теперь живем вместе. Не здесь, а у нее вообще-то, просто сейчас там небольшой ремонт.
Вероника сидела в кресле, смотрела на сына, на эту женщину рядом с ним, и до нее очень медленно, как через толщу воды, доходил смысл сказанного.
Год. Он сказал — год! Значит, с самого прошлого лета, с июня, когда Костик вдруг резко перестал заводить разговоры о своих ровесницах-дурах и вообще стал каким-то отстраненным, сосредоточенным. А она-то, дура, радовалась, что мальчик наконец повзрослел и перестал метаться. Оказалось, он просто скрывал от нее целый год взрослую бабу, которая старше его на тринадцать лет.
— Ты шутишь, — выдохнула Вероника, переводя взгляд с сына на Аллу и обратно. — Кость, ты сейчас серьезно? Ты понимаешь, что ты говоришь? Она же, она же... Господи, да она меня младше всего на десять лет! Она моя ровесница почти! Ты с ума сошел, мой мальчик?
Костик нахмурился, и в его глазах мелькнуло то самое упрямство, которое Вероника знала с его младенчества. Когда он мог часами сидеть и собирать конструктор, не отвлекаясь ни на какие уговоры, и переубедить его было невозможно.
— Я не шучу, мам. Я знаю, что тебе это не понравится, но я не спрашиваю у тебя разрешения. Я просто ставлю перед фактом. Алла хороший человек, ты ее знаешь, и я не понимаю, почему ты так реагируешь. Возраст просто цифра. Какая разница, сколько нам лет, если нам хорошо вместе?
— Просто цифра? — Вероника почти задохнулась от возмущения. — Кость, ей тридцать восемь! Когда тебе будет тридцать, ей будет сорок три! Когда тебе будет сорок, ей будет пятьдесят три, ты об этом подумал? Ты хоть представляешь, как вы будете выглядеть через десять лет? Она уже сейчас... — она запнулась, бросила быстрый взгляд на Аллу, которая сидела все с тем же невозмутимым видом, будто разговор шел о ком-то постороннем, и закончила уже тише: — Она уже сейчас в другом жизненном этапе. У нее другие интересы, другие потребности. Что ты можешь ей дать? Что она может дать тебе?
И тут Алла заговорила, и голос у нее был с командирскими нотками, которые Вероника слышала в поликлинике, когда та распекала молодых мамаш за недосмотр за детьми:
— Вероника Сергеевна, я понимаю ваше беспокойство, правда понимаю. Но я хочу, чтобы вы сразу уяснили одну вещь — я вашего сына не заманивала, не обманывала и уж точно не принуждала ни к чему. Он взрослый мужик, сам принимает решения, и он выбрал быть со мной. А я его не отпущу, потому что я его люблю. Это не шутка, не прихоть и не мимолетное увлечение. Это серьезно, и я бы хотела, чтобы вы это уважали. Или хотя бы не вмешивались, если уважать не получается.
— Не отпустишь? — Вероника почти выкрикнула это. — Ты вообще кто такая? Он мой сын! Я его растила, а тут приходишь ты и заявляешь, что не отпустишь? Да кто ты такая, Алла? Ты ему в матери годишься! Что тебе от него нужно, объясни мне, я понять хочу! Ты всю жизнь прожила для себя, в свое удовольствие, мужиков меняла как перчатки, путешествовала, развлекалась. Зачем тебе теперь мой пацан? Он же еще ребенок, по сути, он жизни не видел, он только институт закончил и работать начал! А ты уже взрослая тетка с жизненным опытом. Зачем тебе это, объясни мне?
Алла поджала губы.
— Узнаю Веронику Сергеевну. Все-то вы про меня знаете. И про мужиков, и про развлечения, и про то, как я жизнь прожила. Только вот интересный момент — вы со мной ни разу по душам не разговаривали, вы не знаете, чего я хотела и чего не хотела. Вы домысливаете слухи. Я не обязана перед вами отчитываться, но раз уж зашел такой разговор, я скажу — да, я всю жизнь прожила так, как хотела. Я не выходила замуж, потому что не встречала человека, с которым хотелось бы связать жизнь. Я не рожала детей, потому что не хотела рожать от кого попало. У меня хорошая работа, я финансово стабильна, у меня есть квартира, машина, я ни в ком не нуждаюсь и ничего ни у кого не прошу. Ваш сын мне интересен как личность, как мужчина, как партнер, и я не собираюсь извиняться за то, что он ответил мне взаимностью. То, что вы видите во мне хищницу, — это исключительно ваша проблема, а не моя.
Костик, который все это время сидел, нервно постукивая пальцами по подлокотнику дивана, подался вперед и заговорил:
— Мам, я тебя прошу, просто поверь мне. Я знаю, что это выглядит странно, я знаю, что ты шокирована. Но я не маленький мальчик, который попал под влияние старшей женщины. Я всё понимаю, всё осознаю, и я сделал свой выбор. Она очень хороший человек, она добрая, умная, с ней интересно говорить. Она понимает меня так, как никто никогда не понимал. Я хочу быть с ней, и у нас планы. Мы поженимся, когда я разберусь с кое-какими делами на работе, и мы хотим детей. Я знаю, что ты сейчас скажешь — в ее возрасте уже поздно, но медицина сейчас не стоит на месте, и мы консультировались с врачами, так что это не твоя забота, извини.
— Детей? — Вероника вскочила с кресла и заметалась по комнате, не в силах усидеть на месте. — Каких детей, Костик? Очнись! Ей тридцать восемь, даже если она забеременеет прямо сейчас, родит она почти в сорок. Это огромный риск, и для нее, и для ребенка! А когда этому ребенку будет десять, ей будет почти пятьдесят, ты представляешь, что это такое? Ты будешь тащить на себе и маленького, и возрастную жену, у которой начнутся проблемы со здоровьем. Ты будешь пахать как проклятый, чтобы их обеспечить, пока она будет выходить на пенсию, когда тебе самому еще до пенсии как до луны! Ты об этом подумал? Или ты думаешь только о том, что тебе сейчас хорошо и удобно?
— Мам, сядь и успокойся, — Костик тоже встал и теперь стоял напротив нее, скрестив руки на груди. — Я не собираюсь с тобой это обсуждать в таком тоне. Ты можешь кричать сколько угодно, ты можешь обижаться, можешь злиться, можешь думать что хочешь, но я ее не брошу. Я люблю ее, и она любит меня. У нас будет семья, будут дети. А если ты не сможешь это принять, то это будет твой выбор. Я не заставляю тебя любить Аллу, но я требую, чтобы ты ее уважала. Если ты хочешь оставаться частью моей жизни, тебе придется смириться с тем, что она в этой жизни есть.
Вероника растерянно стояла посреди комнаты. Ей хотелось то ли заорать в полный голос, то ли разрыдаться, то ли схватить сына за шкирку и утащить отсюда, как когда-то в детстве, когда он заигрывался во дворе и не хотел идти домой ужинать.
Но Костик был уже не ребенком, а взрослым мужчиной — высоким, широкоплечим, с пробивающейся щетиной на щеках. И она вдруг отчетливо поняла, что не может ему ничего приказать, не может ничего запретить, не может просто взять и увести. Он уже не ее мальчик, он выбрал другую женщину. И эта женщина стояла сейчас у него за спиной, спокойная, уверенная в своей победе, с легкой усмешкой в уголках губ.
— Ладно, — сказала Вероника, и голос у нее сел почти до шепота. — Я поняла. Я пойду. Мне надо подумать.
Она развернулась и вышла в прихожую, и, не попрощавшись, хлопнула дверью.
Дома она застала Игоря на кухне. Муж уже вернулся из гаража, мыл руки под краном и что-то насвистывал себе под нос, и весь его мирный, домашний вид настолько контрастировал с тем, что творилось внутри у Вероники, что она не выдержала и заговорила прямо с порога, не раздеваясь:
— Игорь, ты не поверишь, что я сейчас узнала. Только сядь сначала. Сядь, я тебе говорю!
Игорь обернулся, вытер руки полотенцем и посмотрел на жену с недоумением. Она стояла раскрасневшаяся, глаза блестят, дышит тяжело, будто бежала.
— Чего случилось-то? Костик что, натворил чего?
— Ты сядь, — повторила Вероника, стягивая с себя ветровку и бросая ее прямо на табуретку. — Ты знаешь, с кем он живет уже год? С кем он, мать твою, живет уже год за нашей спиной? С Алкой, с педиатршей этой, с Аллой Валерьевной! Помнишь ее? Участковый врач, у нее еще дача через два дома от нашей. Рыжая такая, языкастая?
Игорь сначала не понял, потом нахмурился и опустился на стул, глядя на жену с открытым ртом.
— В каком смысле, живет? Ты хочешь сказать, он с ней спит, что ли?
— Да при чем тут спит! — Вероника закричала. — Он с ней живет! Как муж с женой! Он собирается на ней жениться! Он собирается заводить с ней детей! Ты понимаешь, Игорь? Нашему сыну двадцать пять лет, и он живет с бабой, которой тридцать восемь! Которая меня ненамного младше! Я сейчас там была, они мне устроили шоу. Сидят рядышком, она его по коленке гладит, а он мне заявляет, что я должна уважать ее, и что если я не приму их отношения, то это мой выбор! Представляешь? Мой выбор!
Игорь побагровел. Вероника знала этот признак: муж был в бешенстве.
— Стер.ва, — процедил он. — Я всегда видел, что она сте.рва. Ходила вся из себя такая правильная, а сама пацанов молодых охмуряет. Я ей сейчас позвоню, я ей скажу пару ласковых.
— Не звони, — Вероника махнула рукой и наконец сняла кроссовки. — Она тебя и слушать не станет. Она мне уже всё сказала — мол, не лезьте, мол, я его люблю и не отпущу. Представляешь, как повернулось? Я его не отпущу! Будто он вещь какая-то, ее собственность. И самое страшное, Игорь, — она подошла к столу и оперлась на него обеими руками, глядя мужу прямо в лицо, — самое страшное, что он, как приклеенный. Смотрит на нее влюбленными глазами, меня слушать не хочет, огрызается, взрослого из себя строит. Она его уже обработала, понимаешь? Обаяла, мозги запудрила, и всё, нет больше нашего мальчика, он принадлежит чужой тетке.
— Я с ним поговорю, — сказал Игорь, и в его голосе прозвучала та самая отцовская уверенность, которая обычно решала любые проблемы с сыном в подростковом возрасте. — Я с ним поговорю по-мужски. Пусть объяснит мне, что это за фигня. Не может такого быть, чтобы парень в двадцать пять лет по своей воле связался с женщиной на тринадцать лет старше. Тут что-то нечисто.
Но когда на следующий день Игорь приехал в квартиру сына, без предупреждения, специально, чтобы застать врасплох, разговора не получилось. Костика дома не было, он был на работе, а дверь открыла Алла. На этот раз она была одета в строгий брючный костюм и выглядела она как бизнес-леди, а не как коварная соблазнительница.
— Игорь Алексеевич? — усмехнулась она. — Я полагаю, вы тоже хотите поговорить? Что ж, давайте. Заходите. Кофе хотите?
Игорь от кофе отказался, прошел в комнату и начал, не выбирая выражений:
— Слушай сюда, Алла. Я не знаю, что ты там себе думаешь и на что рассчитываешь, но я тебе прямо скажу — брось эту затею. Оставь пацана в покое. Найди себе ровесника, а Костика не трогай. Он еще молодой, глупый, жизни не нюхал, он не понимает, во что ввязывается. А ты взрослая баба, ты должна понимать, что вы не пара, что это ненормально и ничем хорошим не кончится.
Алла выслушала его, стоя у окна со скрещенными на груди руками, и когда Игорь закончил, она даже не повысила голоса:
— Игорь Алексеевич, вы закончили? Теперь послушайте меня. Ваш сын не глупый и не молодой в том смысле, который вы вкладываете. Он взрослый мужчина с высшим образованием, с работой, с головой на плечах. Я не тащила его в постель обманом, не поила приворотным зельем и не шантажировала. Он сам пришел ко мне, сам признался в чувствах, сам предложил жить вместе. Я не собираюсь перед вами оправдываться, но если вы думаете, что ваши крики и оскорбления заставят меня отступить, то вы ошибаетесь. Мне не пятнадцать лет, я не боюсь ни вас, ни вашего осуждения. Если Костя захочет уйти, он уйдет, я держать не буду. Но пока он хочет быть со мной ни вы, ни ваша жена, ни кто-либо еще этого не измените.
— Ах ты... — Игорь задохнулся от ярости и шагнул к ней, но Алла даже не шелохнулась, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.
— Игорь Алексеевич, не надо, — тихо сказала она. — Не унижайтесь. Уходите, пока вы не наговорили того, о чем потом пожалеете. Я вас не боюсь, но и скандалить с вами не хочу — Костю это расстроит, а он и так переживает из-за всей этой ситуации. Просто примите как данность: у вашего сына есть женщина, и эта женщина я. Если вы хотите сохранить с ним отношения, вам придется научиться с этим жить. Если нет, что ж, очень жаль, но выбор за вами.
Игорь вернулся домой чернее тучи. Вероника по одному его виду поняла, что разговор не задался. Весь вечер они перебирали варианты один безумнее другого. Игорь предлагал поговорить с начальником Костика на работе, чтобы тот как-то повлиял, Вероника мониторила сайты психологов в надежде найти того, кто мог бы «вправить парню мозги». Но оба понимали, что это бессмысленно. Костик не нарк.оман, не игроман, не алкоголик, он просто влюблен, и лечить тут нечего, как ни крути.
Прошел месяц, и еще один. Вероника пыталась делать вид, что ничего не происходит, пыталась звонить сыну и разговаривать о погоде, о работе, о каких-то бытовых мелочах, но каждый разговор неизбежно скатывался к одному и тому же: «Мам, ты еще не готова принять Аллу? Значит, нам пока не о чем говорить».
И он вешал трубку, а Вероника чувствовала, как копится бессильная, разъедающая злость не столько на Аллу, сколько на саму ситуацию, на собственную беспомощность. На то, что двадцать пять лет материнства вдруг оказались перечеркнуты чужой бабой.
В середине августа случилось событие, которое окончательно выбило Веронику из колеи. Позвонила старая приятельница, Галина, и сдавленным от сплетнического возбуждения голосом сообщила, что видела Костика и Аллу в торговом центре. Алла, по ее словам, «уже с заметным животиком». Вероника сначала не поверила, потом перезвонила другой знакомой, которая работала в той самой поликлинике медсестрой, и та, понизив голос до шепота, подтвердила. Да, Алла Валерьевна встала на учет по беременности, чувствует себя хорошо, анализы в норме. Кажется, они с вашим Костиком очень рады.
Вероника положила трубку и долго сидела без движения, пытаясь осознать услышанное. Алла была беременна. Эта женщина, которая годилась ее сыну если не в матери, то в старшие сестры, носила под сердцем его ребенка. Ее внука. И осознание этого ударило в грудь такой острой, такой парадоксальной смесью чувств, что Вероника даже не могла разобраться злится она, радуется или горюет. С одной стороны, она столько лет мечтала о внуках, столько раз намекала Костику, что пора бы уже остепениться, найти хорошую девушку, завести семью. С другой, эта «хорошая девушка» оказалась вовсе не девушкой, а взрослой теткой, которую Вероника никогда не любила и которая теперь навсегда вписана в их семейную историю самым бесповоротным образом.
Она не выдержала и позвонила сыну.
— Да, мам.
— Кость, я знаю про беременность. Я не буду больше кричать и скандалить, я просто хочу понять. Ты правда этого хочешь? Ты правда готов? Это же на всю жизнь, сынок. Это не игрушка, не забава, это ребенок, которому нужен будет отец на долгие годы, а не на ближайшие пару лет, пока не надоест.
Когда Костик заговорил, голос у него был серьезный, взрослый, без мальчишеских интонаций:
— Мам, я знаю, что это на всю жизнь. Я не дурак. Я взвесил всё сто раз, и я понимаю, что разница в возрасте никуда не денется, что будут трудности, что многие будут косо смотреть, что вам с отцом это не нравится. Но я люблю ее, понимаешь? Я ее люблю по-настоящему, так, как, наверное, никогда никого не любил. Она удивительный человек, она умная, веселая, честная, она не пытается меня переделать или подмять под себя, она принимает меня таким, какой я есть. И ребенок не случайность, мы хотели этого ребенка, мы планировали его, мы оба хотим стать родителями. Алла не прожигала жизнь, она просто ждала. Ждала своего человека. И теперь она его нашла, и этим человеком оказался я. Разве это плохо? Разве плохо, что два человека любят друг друга и хотят создать семью?
Вероника чувствовала, как комок подступает к горлу — от обиды, от любви и невозможности что-либо изменить. От горького понимания, что ее мальчик вырос и говорит сейчас слова, на которые она когда-то надеялась и представляла себе его будущую жену. В ее воображении она была совсем другой — юной, нежной, неопытной, а не вот такой, с рыжими волосами и острым языком, знающей жизнь лучше, чем знает ее сама Вероника.
— Ты приедешь? — спросила она глухо. — Приезжай с ней. Я хочу с ней поговорить.
Через два дня они приехали, в воскресенье, к обеду. Вероника, открывая дверь, заранее настраивала себя на спокойный лад, обещала себе, что не будет срываться, не будет цепляться к словам, не будет провоцировать ссору. Алла вошла первой, и Вероника невольно опустила взгляд на ее живот — округлый, заметный под свободным платьем. Это был живот, в котором рос ее внук или внучка, и этот факт перекрывал всё и злость, и неприязнь.
— Проходите, — сказала она, отступая в коридор. — Игорь накрыл на стол. Там курица, салаты. Алла, тебе, наверное, нужно что-то особенное? Я не знаю, что тебе сейчас можно, я могу отдельно что-то приготовить.
Алла улыбнулась впервые за всё время их общения не холодной усмешкой, а нормальной улыбкой:
— Спасибо, Вероника Сергеевна, мне всё можно, я не привередливая. Я курицу люблю.
Они прошли в гостиную, где уже сидел Игорь — насупленный, но сдерживающий себя. И начался тот самый разговор, которого Вероника боялась и ждала одновременно. Говорили долго, часа три, и сначала было трудно. Костик держался напряженно, Игорь бросал колкие реплики, Алла огрызалась, Вероника пыталась сглаживать углы. Но постепенно, слово за словом, напряжение стало спадать, и к концу обеда они уже почти нормально обсуждали предстоящие роды, выбор роддома, ремонт в детской, планы на будущее.
— Мы решили, что я возьму отпуск по уходу за ребенком, — неожиданно сказал Костик, когда разговор зашел о том, кто будет сидеть с малышом после рождения. — У Аллы работа ответственная, она в поликлинике, а у меня фриланс, я могу из дома работать и с ребенком сидеть. Так что я буду папой-домохозяином, представляешь, мам?
Вероника представила. Ее сын, молодой парень, двадцати шести лет, с коляской в парке, в окружении мамаш, которые будут на него коситься и шептаться за спиной. И ей снова стало тоскливо. Но она ничего не сказала, только кивнула и попросила передать солонку.
Вечером, когда гости ушли, Игорь долго стоял у окна, глядя на темнеющий двор, а потом обернулся к жене и сказал то, чего она от него никак не ожидала:
— А может, ну их всех? Может, мы зря дергаемся? Ну подумаешь, возраст. Парень счастлив, баба его любит, ребенок будет. Может, нам просто принять это и не трепать себе нервы? Вон у Сереги с работы сын вообще с парнем живет, представляешь? И ничего, живут, не жалуются. А у нас хотя бы баба, и то ладно.
Вероника хотела ответить что-то резкое, но вместо этого вдруг заплакала.
Роды случились в конце февраля, раньше срока, и это была самая страшная неделя в Вероникиной жизни. Позвонил Костик — голос дрожащий, срывающийся: «Мам, Аллу увезли на скорой, кровотечение открылось, врачи говорят, будут делать кесарево, я ничего не понимаю, я боюсь». Вероника бросила всё, вызвала такси и помчалась в роддом, даже не подумав о том, что ее там никто не ждет и не звал. В приемном покое она нашла сына, бледного, растерянного, мечущегося по коридору, и он не отстранился от нее, а наоборот, шагнул навстречу и обнял, крепко, как в детстве, когда разбивал коленку и искал у мамы утешения.
— Всё будет хорошо, — шептала Вероника, гладя его по спине, хотя сама дрожала от ужаса. — Всё будет хорошо, сыночек, врачи свое дело знают. Она сильная, она справится.
Четыре часа они сидели в коридоре — Костик, Вероника и подъехавший позже Игорь, и за эти четыре часа Вероника успела передумать всё, что только можно. Она вспоминала каждое грубое слово, которое сказала Алле, каждую злую мысль, каждое проклятие, которое мысленно посылала в ее адрес, и ей было страшно, мучительно страшно от мысли, что сейчас, в эту самую минуту, на операционном столе может умереть женщина, которая носит ее внука, и что она, Вероника, так и не успела сказать ей что-то важное, что-то, что давно уже вертелось на языке, но не произносилось из-за глупой гордости.
А потом вышел врач. Стянул маску с лица и сказал: «Поздравляю, папаша. Девочка. Два двести, но дышит сама. Мама в реанимации, состояние стабильное».
Костик заплакал. Сел на корточки прямо в коридоре и заплакал, закрыв лицо руками, а Вероника стояла над ним и чувствовала, как по ее собственным щекам текут слезы. Игорь стоял рядом, шумно сморкался в платок и бормотал что-то про то, что надо срочно звонить всем родственникам.
Через три дня Веронику пустили к Алле в палату. Она вошла, держа в руках пакет с фруктами и остановилась на пороге, не зная, с чего начать. Алла увидела Веронику и улыбнулась.
— Ну, здравствуй, бабушка, — сказала она тихо, и Вероника вдруг поняла, что это первое слово «бабушка», обращенное к ней, и что оно прозвучало из уст именно этой женщины, которую она так долго не хотела принимать.
— Здравствуй, мамочка, — ответила Вероника и поставила пакет на тумбочку, и обе они рассмеялись чуть нервно, чуть истерично, но уже по-настоящему. Всё самое страшное осталось позади, а впереди была жизнь, которую им предстояло прожить вместе, нравится им это или нет.
Через месяц, когда Аришку выписали из больницы и привезли домой, Вероника пришла к ним в квартиру с полными сумками еды и решительным видом. Она отодвинула Костика от плиты, хозяйским жестом повязала фартук и заявила, что следующие две недели готовить будет она, а молодые родители пусть занимаются ребенком и не мешаются под ногами. Алла попыталась возражать, но у нее не было сил, и она только махнула рукой и ушла кормить дочь.
Вечером, когда уставшие родители наконец уложили малышку спать и уснули сами, Вероника подумала о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Она никогда не любила Аллу, не хотела ее в своей семье, не могла представить ее в роли жены своего сына. И вот теперь она здесь, на ее кухне, варит суп и стирает пеленки. А в соседней комнате спит крошечная девочка, у которой глаза точь-в-точь как у Костика в младенчестве, и которая не виновата ни в каких взрослых разборках.
Соседка через лестничную клетку как-то столкнулась с Вероникой на лестнице и, понизив голос, с той особенной интонацией, с какой разносят сплетни, спросила: «Ну что, Вероника Сергеевна, как там ваш сынок? Не нагулялся еще со своей возрастной? Говорят, она его совсем под каблук загнала?»
И Вероника, которая еще полгода назад сама думала примерно так же, вдруг развернулась и ответила резко, даже грубо, удивив саму себя: «Слушайте, Людмила Петровна, у них семья, ребенок. Они любят друг друга. Мой сын сделал свой выбор, и я этот выбор уважаю». И пошла дальше по лестнице, чувствуя странную, неожиданную гордость за себя.
Летом они все вместе поехали на дачу. Игорь возился с мангалом, Костик качал на руках Аришку, которая уже вовсю гулила и хватала всех за носы, Вероника резала салат в летней кухне, а Алла сидела в шезлонге с книжкой и время от времени поглядывала на всех них с умиротворенным выражением лица.
— Слушай, — сказала Вероника, подсаживаясь к ней с тарелкой помидоров, — я хотела спросить. Ты никогда не жалела? Ну, что всё так повернулось? Что не нашла кого-то своего возраста, что не родила раньше, что связалась с моим оболтусом, в конце концов?
Алла отложила книгу и усмехнулась своей фирменной усмешкой. Но теперь в ней не было ни вызова, ни злости:
— Знаешь, Вероника, я много лет жила с ощущением, что мой поезд ушел. Что я слишком разборчивая, слишком независимая, слишком неудобная для мужиков, которым нужна покладистая жена с борщами и тапочками. Я свыклась с мыслью, что останусь одна, что детей у меня не будет, что я так и состарюсь в своей трешке с котом. А потом появился твой Костик с его горящими глазами, с его дурацкими шутками и полным отсутствием предрассудков. И знаешь что? Он оказался единственным мужчиной, который не испугался меня. Не испугался моего характера, моей прямоты, моего образа жизни. Не попытался меня переделать, не начал конкурировать. Просто был рядом, просто любил, просто ждал, когда я поверю, что это возможно. Как я могла не влюбиться?
Вероника слушала ее и понимала, что впервые за всё время их знакомства Алла говорит с ней искренне, без привычной брони, и что в ее словах есть правда, которую она, Вероника, упорно не хотела замечать все эти месяцы.
— Ладно, — сказала она, поднимаясь с шезлонга. — Пойду гляну, как там Игорь с мясом управляется, а то он опять угли водой зальет.
Она пошла к мангалу, где Игорь действительно уже суетился с бутылкой воды над вспыхнувшими углями, и вдруг остановилась на полпути, оглянулась на Аллу и сказала то, что давно уже надо было сказать:
— Алл, я рада, что ты есть. Правда рада. И спасибо тебе за внучку.
Алла кивнула скупо, но Вероника заметила, как у нее дрогнули губы. Слов больше не нужно, потому что всё уже сказано. В конце концов, это была их семья — странная, неправильная, собранная из несовместимых на первый взгляд деталей, но с общим общим будущим, в которое Вероника наконец-то научилась верить.