Я до сих пор помню запах того утра.
Душистое мыло, любимое платье, первый макияж за восемь месяцев. Я смотрела в зеркало и почти верила, что всё налаживается.
Я была такой дурой.
День рождения
Игнат улыбнулся утром. Криво, косо, но всё же.
- Сюрприз, рыба моя. Тебя ждёт подарок.
Он помог мне принять ванну. Без лишних слов, грубовато, как всегда в последнее время. Потом высушил волосы и помог надеть платье.
Я целый час лежала в горячей воде, стараясь смыть с себя эти восемь месяцев. Запах безнадёги, запах больниц, запах его раздражения, которое он больше не скрывал.
Та зимняя ночь изменила всё. Скользкая трасса, занос прямо под фуру, скрежет сминаемого металла. Операция, реабилитация, врачи, которые разводили руками. Кто-то из специалистов обмолвился про заграницу, но Игнат тогда выругался.
- Японамать, денег больше не дам. Итак, на тебя всё ушло. Хватит, живи как есть.
И мой мир сузился до размеров квартиры. А муж сузился до сквозного взгляда через меня.
Но сегодня он улыбнулся.
За окном мелькали дома, деревья, поля. Игнат вёл машину молча. Я спрашивала, куда едем. Он отвечал: сюрприз, сиди смирно.
Я придумывала ресторан. Столик на двоих. Разговор по-человечески.
Придумывала, что он всё-таки любит меня.
Потом колёса перескочили на гравийную дорожку. Деревья расступились. За оградой раскинулся просторный сад с заросшими аллеями, а позади него возвышался старинный особняк с колоннадой, больше похожий на отреставрированный дворец.
У меня перехватило дыхание.
Из дверей вышел крепкий мужчина в тёмном костюме. Ни столиков, ни официантов.
Игнат затормозил у ступеней, пружинисто вышел, достал коляску и стал нервно дёргать её, пытаясь разложить. Я смотрела из окна и видела, как трясутся его руки.
Он пересадил меня в кресло. Вытер пот со лба. Повернулся к молчаливому мужчине.
- Скажи хозяину, что я её привёз. Как договаривались.
Мужчина кивнул и скрылся в доме.
Безумная догадка прошила меня до костей.
- Игнат. Что происходит?
Он резко повернулся. В его глазах не было ничего, кроме злого раздражения.
- Ида, не неси чушь. Какой ресторан. Ты у меня вот где сидишь со своей немощью.
Он чиркнул ребром ладони по горлу.
Из дверей особняка вышел хозяин. Постарше. Крепкого телосложения, умное лицо, очки в тонкой оправе. Одет избыточно, в роскошный домашний халат поверх светлой рубашки и тёмных брюк. Смотрел спокойно.
Игнат достал из багажника сумку и бросил на гравий.
- Её вещи, как договаривались. Надеюсь, теперь я тебе ничего не должен.
- Здесь бумаги. Долги аннулированы, ответил хозяин, протягивая документ.
Меня затрясло.
- Игнат, что ты делаешь. Я же твоя семья. Ты клялся защищать меня.
- Это в прошлом. Ты сама виновата. Если бы не авария, всё было бы нормально.
- Ты продал меня. Словно я вещь. Словно гантеля.
- От гантели больше пользы, вырвалось из него с накопленной злобой. Ида, дай мне пожить по-человечески.
Крепкий мужчина в костюме взялся за поручни моей коляски. Колёса захрустели по гравию.
- Игнат, останови их, умоляю тебя.
Я пыталась развернуться всем телом, тянула к нему руки. Непослушные ноги тяжёлым грузом держали меня на месте.
- Прости, Ида. Так будет лучше для всех. Господин Рытвин позаботится о тебе. Слушайся его, и всё будет в порядке.
Хлопок двери. Гул двигателя.
И тишина.
Склеп с картинами
В холле меня встретила пожилая женщина в строгом тёмном платье. Сросшиеся на переносице брови. Застывший взгляд.
- Марфа, помоги раздеться нашей гостье, не оборачиваясь бросил хозяин.
Домработница приблизилась молча. Когда её сухие крючковатые пальцы коснулись моих плеч, помогая снять пальто, меня обдал липкий страх. Она двигалась бесшумно, без вопросов, без капли сочувствия. Словно передо мной была не живая плачущая женщина, а привезённая из магазина мебель.
Охранник катил мою коляску через анфиладу комнат. На стенах тускло поблёскивали рамы старинных картин. Я успевала замечать кракелюр и манеру письма. Некоторые полотна явно были подлинниками музейного уровня.
Меня ввезли в просторную гостиную. По правую руку от пола до потолка занимал стену массивный книжный стеллаж. Тысячи томов разного калибра.
Охранник вышел. Я осталась один на один с владельцем дворца.
Он смотрел на меня без тени эмоции.
- Что же, Ида. Добро пожаловать в мой дом. Зовите меня Леонидом Романовичем. Насколько мне известно, близких родственников у вас нет. После бракосочетания вы переехали к мужу и долгое время работали в Центральном государственном историческом архиве. Восемь месяцев назад вы потеряли работу после тяжёлой аварии. А потеряв здоровье и должность, утратили и расположение супруга. Последние три месяца вы не покидали стен квартиры.
С каждым его словом мне становилось труднее дышать.
Откуда он это знает.
Перед ней стоял чужой, пугающе осведомлённый человек, залезший в мою жизнь без моего ведома. В голове мелькнуло отчётливое: он псих, просто богатый больной псих.
- В своё время вы считались лучшей в своей профессии. Вы интересуете меня исключительно как дипломированный библиограф. Передо мной стоит задача по систематизации, описанию и каталогизации первоисточников. Мне нужен специалист вашего уровня. Это малая часть.
Он посмотрел на стеллаж.
- Основная масса коллекции находится в подземном хранилище.
- Зачем вам это всё, осмелилась спросить я. Зачем собирать столько мёртвых бумаг?
Каменное лицо мгновение преобразилось. В глазах промелькнул странный огонь.
Он подошёл к стеллажу и взял книгу с нескрываемым трепетом. Потом протянул мне.
Я инстинктивно подалась вперёд. Взгляд зацепился за уставной почерк, старость бумаги, выделку кожи обложки. Профессиональные навыки сработали сами.
- Редкий экземпляр. Примерно XV века. Возможно, монастырские хроники.
- Это моё увлечение, произнёс Рытвин с предыханием. Я библиофил. Согласитесь, Ида, книги лучше своих авторов. Люди, создававшие их, вкладывали всё самое чистое и благородное от своей сущности в эти страницы, при этом оставаясь грязными ничтожествами в жизни.
Я смотрела на его фанатичный отрешённый взгляд и внутренний голос говорил мне одно: беги.
Только бежать было некуда.
Он вдруг снова превратился в сухаря.
- У вас есть несложный выбор. Пока вы беспрекословно выполняете мои указания, вас кормят, обеспечивают уходом, со временем позволят гулять по парку. Либо работа с книгами, либо вас поставят на грязную работу по дому в качестве помощницы Марфы.
- А если я откажусь? Если заявлю в полицию, что меня удерживают силой.
Он усмехнулся. Глаза не смеялись.
- В таком случае полиция вернёт вас законному мужу, который сегодня продал вас за долги. Полагаю, он вряд ли жаждет новой встречи. А в следующий раз избавится от вас иным способом, возможно, более радикальным. В лучшем случае вы окажетесь на улице в своей коляске, в худшем на кладбище. Люди постоянно показывают своё гнилое нутро. Каждый раз они лишь подкрепляют моё убеждение, что человечество недостойно ни капли уважения. Остаются книги.
Мысль о том, что я более не нужна мужу, ледяным обручем сдавила грудь. Перед глазами всплыло лицо Игната, искажённое злобой.
Я опустила голову.
- Хорошо. Я буду вашим библиографом.
Мёртвые бумаги
Каждый день развивался по строгому сценарию.
После скромного завтрака я катила коляску в изолированную рабочую комнату. Там ждал компьютер без доступа в сеть и очередная коробка с книгами. Русские, латинские, старофранцузские, немецкие. Из разных эпох, разных судеб.
Работа была кропотливой и долгой.
Когда-то я любила эту рутину. Была создана для неё.
В тишине кабинета перед глазами оживало прошлое. Привычный ритм архивных дней, разговоры с коллегами, несбывшиеся планы. Я умела находить материалы быстрее любых каталогов. Помнила расположение редких изданий. Замечала детали, которые другие упускали.
Мне нравилось чувствовать, что я хорошо делаю то, чему посвятила годы.
Но ощущение неволи не отпускало ни на минуту.
Владелец дома меня словно не замечал. Иногда я видела Рытвина в гостиной или слышала его деловой голос из-за приоткрытой двери кабинета, где он давил очередного должника.
Вскоре мне разрешили выезжать в сад. Убедились в покорности, наверное. Да и куда мне было бежать на коляске в незнакомом месте.
Однажды, когда я ехала вдоль ограды, погрузившись в невесёлые мысли, тишину нарушил гулкий стук. Что-то упало на гравий.
Пластиковый тубус с запиской.
Я развернула клочок бумаги дрожащими пальцами.
"Давай, рыба моя. Найди в библиотеке Песнь о Святославе Храбром Барсе и брось завтра за стену в этом месте. После этого я заберу тебя домой, деньги поделим, и ты поставишь себя на ноги".
Размашистый почерк. Циничный деловой тон.
Игнат.
Внутри поднялась болезненная буря. Она всё ещё была разбита предательством, но вдруг это была его многоходовка, его игра, и он по-прежнему любит её и хочет спасти. Жить в заперти под контролем мрачной Марфы, с постоянным страхом о завтрашнем дне, было невыносимо.
Игнат обещал спасение.
И это заставило меня сомневаться.
Манускрипт
Случай представился на следующий же день.
Рытвин вышел из своей бронированной комнаты, отвлёкшись на срочный звонок, и оставил дверь открытой.
Я бесшумно въехала внутрь.
Прохладный полусумрак. Стеллажи за стеклянными дверцами. И сразу, почти без поиска, я нашла то, что нужно.
Прозрачная коробка с зафиксированным внутри раскрытым манускриптом.
Я замерла.
Древняя рукопись. Уставной почерк очевидца. Язык такой же образный и мощный, как у Слова о полку Игореве, но написан на два века раньше. Это делало реликвию древнейшим шедевром восточнославянской светской литературы.
Я судорожно выдохнула.
Если манускрипт попадёт в руки Игнату, тот просто разделит его на страницы и будет продавать по частям. В закрытые коллекции американским нефтяным магнатам, немецким промышленникам. Мир никогда не узнает правду о Святославе.
Игнат давно занимался продажей антиквариата. Я хорошо знала его методы. Этот беспринципный торгаш мог запросто продать память своей страны, тем более за такие деньги.
Нет.
На такое я пойти не могла.
Я вернула коробку в шкаф. Закрыла дверцу. Развернула коляску и незамеченной выехала из тайника.
Допрос
Вечером меня вызвали в гостиную.
В комнате царил полумрак. Тускло горели лампы. Леонид Романович сидел за массивным столом, и свет подчёркивал строгие черты его лица, словно высеченные из кости.
- Камиль зафиксировал по камерам, как ровно в 14:40 вы заехали в мою личную бронированную комнату, воспользовавшись моей оплошностью.
Голос тихий. Зловещий.
Он смотрел на меня через поблёскивающие очки, и я чувствовала себя абсолютно беззащитной. Он сделал паузу, давая тишине раздавить меня.
Сердце билось бешено. Страх сковывал пальцы. Но внутри, вопреки всему, поднималась волна глухого упрямства.
Я ничего плохого не сделала. И я больше не хотела сжиматься в комок.
- Наружные камеры зафиксировали, как вы подобрали предмет, брошенный вашим мужем через ограждение. Не отрицайте: вы готовитесь передать ему артефакт.
- Я не взяла его, я не опустила взгляда. Проверьте сами.
Богач едва заметно нахмурился.
- И почему же. Ваш муж наверняка предлагает вам свободу. Вернуться к привычной жизни. Разве не об этом вы молились здесь в первую ночь?
- Да. Молилась. Я боюсь этого дома. Боюсь вашей Марфы и вас боюсь.
Я подалась вперёд в своём кресле. Бледные щёки обожгло лихорадочным румянцем.
- Я ненавижу это кресло. Я бы жизнь отдала, чтобы проснуться здоровой в своей квартире и забыть этот год как страшный сон. Но не такой ценой.
Я слышала, как голос становится тише, но не останавливала его.
- Когда я открыла этот шкаф и взяла в руки Песнь о Святославе Храбром Барсе, у меня запело сердце. Я библиограф, Леонид Романович. Я сразу вижу, что это за вещь. Это мировой шедевр. И отдать его жадному эгоисту, чтобы он толкнул его на чёрном рынке. Да пускай я лучше сгнию в вашем заточении. Пускай буду до конца дней чистить картошку с Марфой. Но я не позволю уничтожить эту реликвию.
Ида замолчала. Тяжело и прерывисто дыша.
Ей казалось, что она только что подписала себе приговор.
Леонид Романович не двигался. Смотрел на неё сквозь стёкла очков совершенно иным взглядом. На его лице впервые отразилось глубокое искреннее изумление.
- Вы действительно так думаете, негромко спросил он.
В его сухом голосе вдруг появилась мягкость и человеческая глубина.
- Я этим живу всю жизнь, тихо ответила я, опуская глаза.
Хозяин дома поднялся из-за стола и впервые подошёл ко мне так близко.
- Извините меня, Ида. Манускрипт действительно на месте. Вы обошлись с ним бережно. Я знал это до того, как вы вошли. Мне нужно было услышать, почему вы его не взяли.
На следующий день пластиковая колба улетела обратно за стену усадьбы. Внутри лежал клочок бумаги с аккуратным текстом.
"Игнат. Затея пустая. Я нашла тайник. Это подделка. Песнь о Святославе Храбром Барсе, это миф. Красивая легенда. Более того, я поняла: больше половины коллекции в доме, это фальшивки. Ищи другие варианты. Здесь ловить нечего".
Я представляла, как Игнат читает эти строки где-то в своей машине. Самодовольно ухмыляется. В его примитивной картине мира всё сходится: Рытвин, напыщенный дурак, которого легко обвести вокруг пальца. Он избавился от немощной жены, списал долг и начал новую жизнь за счёт богатого простофили.
Пусть думает, что победил.
Кукиш из XV века
Прошёл месяц.
Атмосфера в доме перестала быть удушающей.
Сухие приказы постепенно превратились в обсуждение. Иногда даже в споры. Мы вместе изучали книги. Я делилась находками, которые хозяин коллекции раньше не замечал, потому что, будучи хорошо подкованным, он всё же оставался библиофилом-любителем. А у меня были фундаментальные профессиональные знания.
Однажды вечером Леонид Романович вошёл в рабочую комнату мрачнее тучи. С разочарованием бросил на стол рукопись в потёртом кожаном переплёте.
- Похоже, меня всё-таки крупно надули, Ида. Три года гонялся за этим списком псковских летописей. Но посмотрите на шрифт. Начертание букв слишком ровное для конца XV века. Типичная фальшивка XIX столетия. Столько времени и средств впустую.
Я подкатила коляску ближе. Аккуратно взяла рукопись и через лупу изучила линии бумажной массы.
Лицо само собой озарилось улыбкой.
- Леонид Романович, посмотрите сюда, чуть левее центра страницы. Видите скрытый знак? Голова быка с крестом между рогами. Это филигрань, водяной знак фабрикантов. А на следующем листе, видите, лилия.
Мужчина удивлённо склонился над рукописью почти вплотную. Я уловила едва заметный запах его тепло и заставила себя продолжать.
- Такие водяные знаки ставили на бумаге, изготовленной на итальянских мануфактурах Фабриано как раз во второй половине XV века. Более поздние фальсификаторы физически не могли воссоздать такую бумагу. Так что шрифт вас не должен смущать. Просто у писца был редкий каллиграфический почерк. Это подлинник. И он точно станет одним из лучших экспонатов вашей коллекции.
Леонид всматривался в клеймо. На его лице отразилось такое открытое искреннее изумление, что я невольно залюбовалась им.
- Невероятно, прошептал он. Вы чудо, Ида.
Я перевернула последний лист и вдруг прыснула со смеху.
Он удивлённо уставился на меня.
- Что такого смешного?
- Посмотрите на поля страницы, я указала кончиком пинцета на забавный рисунок. Это маргиналия переписчика. Монахи часто оставляли личные пометки, скрытые от глаз настоятеля. Этот бедолага, судя по всему, страшно замёрз в келье. Он нарисовал здесь жирный кукиш и приписку на старославянском. "Пальцы мёрзнут, чернила застыли, а кто читать сие будет без почтения, тому дуля".
Леонид вгляделся в уморительно чёткий кукиш из XV века и вдруг расхохотался. Громко и заразительно.
Я смеялась вместе с ним.
Вот так.
Этот мужчина теперь частенько замирал, ловя каждое моё слово. Мне временами казалось, что за его восхищением моими познаниями проглядывает что-то большее, чего он сам ещё не осознавал. Наши будни превратились то ли в изящную интеллектуальную игру, то ли в слаженную симфонию, то ли во что-то напоминающее странную хрупкую дружбу.
Швейцария
Однажды Леонид, очередной раз споткнувшись о мою коляску, вдруг посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом.
- Ида, вы хотите повторно обследоваться?
Я покачала головой. Вспоминала, сколько мучений и разочарований принесла реабилитация после операции. И честно сказала:
- Врачи в городской хирургии сказали, что шансов нет. Нервные окончания зажаты, позвоночник не восстановить. Это приговор, Леонид Романович. Лучше оставить всё как есть.
- То были посредственные врачи из городской больницы, с уверенностью возразил он. Надо показаться светилам мировой микрохирургии. Я отправлю ваши снимки в Швейцарию.
Я ошеломлённо открыла рот, собираясь возразить. Леонид приложил к своим губам указательный палец, словно не желая слушать никаких возражений.
Серьёзно.
После того, как швейцарская клиника получила свежие снимки моего позвоночника, они дали согласие на операцию.
Сложнейшая микрохирургия нервов. Неожиданно щедро оплаченная Рытвиным. Потом началось тяжёлое восстановление.
Каждое утро, утомительная болезненная физиотерапия. Спину прошивало дикими вспышками боли, а результата не было. Вскоре наступил кризис. Резкое ухудшение. Ноги окончательно потеряли даже малейшую чувствительность.
Обессиленная, мокрая от пота, я разрыдалась на больничной койке.
- Я больше не могу. Ничего не выйдет. Я навсегда останусь калекой. Это впустую потраченные миллионы. Зачем вы мучаете меня?
Леонид не отходил от моей постели.
Его постоянное присутствие говорило больше любых слов. Он оставил свою бесценно охраняемую коллекцию, которая была смыслом его жизни, ради меня.
- Ида, послушай меня. Его голос звучал с волнением. Ты не сломанная вещь. Ты сможешь. Не смей сдаваться. Мы никуда не уедем, пока ты не встанешь. Будем сидеть здесь столько, сколько нужно. Держись за меня.
И я держалась.
Тьма отчаяния отступила. Леонид стал моим ментальным костылём. Он присутствовал на каждой процедуре. Помогал справляться с моральными нагрузками. Пытаясь отвлечь от боли, делился результатами своих поисков средневековых книг.
Я видела, как этот замкнутый интроверт без остатка отдаёт себя моему спасению. Перевоплощался на глазах. И понимала: вместе с моим телом исцеляется и его одинокая душа.
Первый шаг
На исходе второго месяца, серым дождливым утром, реабилитолог зафиксировал меня в поддерживающих брусьях.
Я стояла. Тяжело опираясь на поручни, чувствуя привычную дрожь в коленях.
Леонид протягивал ко мне руки в двух шагах напротив.
- Давай, Ида. Просто перенеси вес, говорил он уже наизусть, зная все упражнения.
Я закрыла глаза. Выдохнула.
Через силу, через жгучую боль в пояснице и брызнувшие слёзы, заставила себя оторвать правую пятку от пола.
Короткий, неловкий шаг.
Я потеряла равновесие и рухнула вперёд прямо в его крепкие объятия. Леонид прижал меня к груди. Я услышала, как бьётся его сердце. Подняла голову.
На глазах этого сурового мужчины блестели слёзы.
Он улыбался с таким безграничным счастьем, что у меня перехватило дыхание.
- Ты смогла, прошептал он. Невероятно, Ида. Ты сделала шаг.
Прижимаясь к нему, я понимала: эта победа, доставшаяся болью и слезами, связала наши жизни.
Реликвия и её хозяева
После возвращения домой прошло ещё полгода.
Я уже уверенно ходила, лишь изредка при сильной усталости опираясь на элегантную трость. За это время наша с Леонидом связь окрепла окончательно.
Именно это доверие позволило мне завести разговор, на который я долго не решалась.
- Леонид. Песнь о Святославе Храбром Барсе не может принадлежать только одному человеку. То, что ты выкупил её у немецких теневых коллекционеров и вернул на родину, это великий поступок. Но реликвия должна вернуться к людям.
Он ушёл, не сказав ни слова.
Я понимала, как трудно побороть извечный эгоизм коллекционера.
После недели размышлений он сдался. Рытвин по своим каналам связался с Министерством культуры и начал готовить торжественный вечер по случаю передачи шедевра.
- Я хотел бы, чтобы ты разделила со мной этот триумф, Ида. Но туда наверняка явится твой муж. Ты ведь знаешь, он постоянно крутится в наших кругах. Тебе придётся взглянуть в глаза человеку, который когда-то продал тебя. Ты готова?
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри расправляются невидимые крылья.
- Я пойду с тобой, Леонид.
Вечер в особняке
Мраморная лестница старинного особняка в центре столицы была залита светом.
Я шла под руку с Леонидом Романовичем в платье цвета спелой вишни, подчёркивающем мою окрепшую фигуру.
Нас перехватил на входе представительный мужчина с сединой на висках, министр культуры.
- Умоляю простить меня, сударыня. Украду у вас вашего супруга буквально на пару слов.
Ида ощутила, как краска прилила к лицу.
Они действительно выглядели как пара. И эта мысль отозвалась во мне трепетом.
Леонид нежно освободился от моей руки.
- Дорогая, я буквально на десять минут.
Оставшись одна, я вошла в сияющий золотом зал. Шла ровно и элегантно. Наслаждалась восхищёнными взглядами.
Больше никакой коляски. Никакой жалости.
Я была королевой этого вечера.
И вдруг среди толпы мой взгляд выхватил Игната.
Он стоял у фуршетного стола. На его шее буквально висла хихикающая блондинка с бокалом шампанского.
В какой-то момент он обернулся. Его блуждающий взгляд зацепился за вишнёвое платье и скользнул вверх по моей фигуре. Оценивающе задержался на лице.
И вдруг он остолбенел, узнав меня.
Я прошла мимо. Высоко подняв голову. Не удостоив его ни единым взглядом. Краем глаза заметила, как он провожает меня с открытым ртом, забыв про блондинку.
Спустя десять минут за спиной раздался знакомый голос.
- Надо же, Ида. Не ожидал. А ты расцвела.
Игнат возник рядом, обдав запахом дорогого парфюма и коньяка. Он оглядел меня с ног до головы, бесцеремонно шепча комплименты.
- Я ведь не забыл тебя, рыба моя. Просто завертелся, дела, бизнес. Искал варианты, как тебя выручить из лап этого богатея. Но смотрю, Рытвин неплохо в тебя вложился. Ты же ходишь.
Он прищурился. В его глазах блеснула грязная похоть.
- Что же ты для него делала такое, что он раскошелился на невозможное?
Я смерила его презрительным взглядом.
- Ладно, я не ревнивый. Прощаю тебе слабость. Слушай, а ведь мы красиво этого дурака обвели вокруг пальца. Я долги закрыл, а ты его развела на дорогущую операцию. Мы с тобой два сапога пара. Рытвин, ходячая чековая книжка.
- Замолчи, хлёстко произнесла я.
Игнат дёрнулся.
- Ты мелкий подлый негодяй. Ты не достоин даже ногтя на мизинце Леонида.
Он сжал зубы и злобно процедил:
- Не забывайся, Ида. Ты всё ещё моя законная супруга. Требую, чтобы ты немедленно разорвала порочную связь с любовником и вернулась в семью.
Потом он гадко ухмыльнулся.
- Или, если тебе так хочется жить во грехе, выбей из него хорошенькую сумму, и я не стану предъявлять претензий. Живи, наслаждайся своими книжонками.
Я рассмеялась ему в лицо.
Окружающие обернулись. Этот смех взъярил Игната. Он замахнулся, намереваясь ударить меня. Кто-то охнул.
Но его руку намертво перехватил подоспевший Рытвин.
Леонид рванул руку Игната вниз, заставляя того поморщиться от боли, оттолкнул его от меня и встал между нами.
- Ещё одна попытка посягнуть на эту женщину, и вас отсюда вынесут, с угрозой пообещал он.
Игнат попытался вырваться и закричал на весь зал:
- Это моя жена. Она обобрала меня и сбежала к любовнику.
Я сделала шаг вперёд. Спокойно. Глядя на него сверху вниз.
- Полно, Игнат. О какой мужской чести ты вообще можешь говорить? Человек, который продал свою парализованную жену за долги, словно вещь, когда она нуждалась в помощи больше всего. Ты нарушил все клятвы, данные мне. Ты не муж мне.
Я решительно стянула с пальца старое обручальное кольцо и с презрением швырнула его прямо в него.
Золотой ободок со звоном покатился по паркету.
Камиль во главе троих охранников молча и профессионально скрутили опозоренного Игната и у всех на глазах поволокли к выходу.
Высоко над городом
Под аплодисменты зала Рытвин передал историческую находку министру культуры.
Когда официальная часть подошла к концу, высокий чиновник, обращаясь к меценату, громко произнёс:
- Дорогой Леонид Романович, ваш вклад неоценим. В знак признательности к вашим заслугам я хотел бы официально предложить вам должность главного советника в Совете по культуре при президенте.
Меценат мягко улыбнулся и перевёл взгляд на меня.
- Благодарю вас, господин министр, но вынужден отказаться. Однако у меня есть иная кандидатура, которая справится с этим лучше меня. Это женщина. Ида Семёновна Гольдберг. Блестящий учёный, архивист с высочайшими моральными принципами. Именно её ум и преданность делу вернули Песнь стране. Такие люди должны определять будущее нашей культурной политики.
Зал разразился овацией.
Ида ошеломлённо посмотрела на Леонида.
В его глазах светилась живая гордость за неё.
Поздним вечером, когда последние гости разошлись, мы стояли на открытом балконе. Внизу шумела ночная столица. Над головой раскинулось тёмное летнее небо, усыпанное звёздами.
Я вдыхала прохладный воздух полной грудью.
Леонид мягко обнял меня за плечи и развернул к себе.
- Ида, я должен признать: ты изменила мою жизнь. Он волновался, что было совсем не похоже на него. Только сейчас я понимаю, что без тебя мой дом оставался склепом. Я всю жизнь чах над мёртвыми вещами. Но ты стала частью моей души. Станешь ли ты моей женой?
Он поднял на ладони бархатную коробочку. Внутри блестело изящное кольцо с крупным бриллиантом.
Я посмотрела в его полные любви глаза.
И поцеловала его.
Потом
В Государственном историческом музее у бронированной витрины с Песнью о Святославе Храбром Барсе всегда было людно.
Рядом с уникальным манускриптом, рядом с именем мецената Леонида Рытвина была закреплена памятная табличка как напоминание о человеке, который выкупил и вернул национальное достояние стране.
Ида официально заняла пост члена Совета по культуре. Теперь её голос весомо звучал на государственном уровне в защиту исторического наследия. Одновременно она помогала мужу управлять его богатейшим собранием.
Почувствовав вкус меценатства, Леонид больше не прятал раритеты в тайниках. С лёгкой руки любимой супруги солидная часть его коллекции открылась для историков и учёных. В столице регулярно проходили публичные выставки.
Для Игната тот вечер стал публичным позором, который уничтожил его репутацию. Никто в приличном обществе больше не хотел иметь дел с токсичным бизнесменом. Его полуподпольная торговля антиквариатом окончательно ушла на криминальное дно. Вскоре он просчитался в очередной махинации. После суровой расправы со стороны криминального авторитета, решившего, что его кинули, Игнат в панике улепётывал из страны.
Его следы затерялись где-то на чужбине.
Семья Рытвиных пополнилась мальчиком.
Леонид и Ида назвали сына Святославом.
Маленький Светик стал главным и самым ценным сокровищем в их жизни. Живым напоминанием о рукописи, уцелевшей сквозь столетия и соединившей их сердца.
А у тебя было такое, когда самое страшное в твоей жизни оказалось началом чего-то настоящего? Или ты до сих пор боишься, что худшее уже позади и ждёшь подвоха?