Тихая драма

Папка легла на стол с глухим хлопком. Сверху стояла его подпись: «Зальцман И. С.» — Я женюсь на санитарке, — сказал Марк. — Её зовут Вера. — Мне всё равно, как её зовут. Игорь Семёнович не повысил голос. Он вообще редко его повышал. Люди, которые на него работали, давно научились слышать угрозу в самом ровном его тоне. — Я навёл справки. Псковская область, районная больница. Ставка копейки. Мать нянечка, отца нет. Ты понимаешь, что это такое? Марк стоял, опираясь на трость. Нога после Пскова срослась криво, он ещё прихрамывал...

Она откопала из-под снега человека, из-за которого шесть лет провела в лагере. И не ушла Заголовок 2: Свидетель, посадивший её на шесть лет, лежал в сугробе у разбитого вертолёта. Злата стала копать Рука в кожаной перчатке торчала из-под снега, как сучок. Злата стояла над разорванным металлом минуты две. Пар изо рта шёл короткими толчками. Потом она опустилась на колени и начала копать. Сначала варежками, потом, когда те промокли насквозь, голыми руками, ломая наст ребром ладони. Так она когда-то ломала гипс в травматологии...

— Оперировать поздно. Борис Андреевич сказал это, не поднимая глаз от бумаг. Подвинул их по столу к краю, будто отдавал не приговор, а сдачу в магазине. Ручка скрипнула, подпись легла на лист резко, с обрывом на последней букве. — Квоты на этот год закончились. На следующий запишем. Договаривать он не стал. Повернулся к окну и уставился во двор, где санитар катил пустую каталку по обледенелой плитке. Игнат Бережняк стоял посреди кабинета с дочерью на руках. Алёнка весила как пустая корзинка. Семь лет...

Телевизор у Степана Игнатьевича включался редко, ради живого голоса в доме. В ту ночь диктор сухо прочитал: «Разыскивается по подозрению в соучастии». Старик замер, не убрав рук с чужих ледяных ступней. Спирт капал с его пальцев на половицу. Девушка на кровати была синюшная, твёрдая, как глина на морозе. Он растирал её ноги вверх, к щиколоткам, гнал кровь к мёртвым пальцам. Два часа назад он нёс её на спине от дальней сосны. Теперь голубой свет экрана дрожал на потемневших брёвнах. Он поднял глаза, когда диктор замолчал...

— Ну вот и всё, Глеб Романович. Доигрались. Борис Игнатьевич не сел, а опустился в кресло, смакуя каждый сантиметр, как в горячую ванну после долгого дня. Кожа вздохнула под ним. На столе между бронзовой пепельницей и графином лежал лист с гербовой шапкой. Короткий палец главврача, рыжеватый у основания, вдавливал бумагу в полировку, будто боялся, что она вспорхнёт. — Читайте вслух. Тут про вас всё красиво написано. Глеб не взял бумагу. Он стоял у двери в зелёной хирургической робе, ещё хранившей складки операционной, и смотрел не на приказ, а на лицо...