Вечерний воздух у дома на Уральском хребте был тягуч и липок, как смола. Парнишка, Степан, только что отложил резец и молоток. Весь день он возился с поделочным камнем — малахитовой плиткой, выводя по её гладкой, холодной поверхности замысловатый узор. Пыль от камня до сих пор стояла в горле, вызывая кашель, а в пальцах пульсировала дрожь от долгого труда.
Чтобы сбить эту дрожь и дать отдохнуть лёгким, вышел он за калитку. Ноги сами понесли его в сторону леса, где закатное солнце прожигало кроны сосен багрянцем и золотом. Где-то за спиной, в деревне, раздавались девичьи голоса — запоздалые хороводы, песня тягучая, как медь, звала к костру и пляске, холодному квасу и тёплому хлебу. Но Степана она не манила. В этих голосах была слишком большая живая теплота, а ему хотелось холодной, звенящей тишины.
Он свернул с тропы. Ветки хлестали по лицу, вокруг запахло сырым мхом и прелыми листьями. Вскоре лес расступился, явив взгляду зловещий оскал заброшенной штольни. Чёрный провал в скале был заросшим папоротником и чем-то колючим. Раньше здесь добывали руду, но сейчас место считалось проклятым и обходилось стороной.
Степан сел прямо на холодный камень у входа. Тишина стояла неестественная, ватная. Лишь шелестели по серым валунам мелкие, юркие ящерки. Их чешуя отливала сталью, медью и изумрудом, и они то и дело исчезали в трещинах, будто переговариваясь между собой, говоря о его приходе. Усталость взяла своё. Веки парня отяжелели, и он провалился в сон — глубокий, как сама эта шахта.
Сначала ему почудилось, что ящерки начали петь. Их голоса были тонкими, как перезвон колокольчиков на ветру. А затем из глубины штольни, из самой тьмы, начал разливаться изумрудный свет. Он тек не резко, а мягко, как вода, заполняя собой пространство.
Перед Степаном появилась Она. Волосы её были не распущены, а заплетены в тугую косу, в которую вплетены были нити малахита. Глаза — два холодных осколка горного хрусталя, которые смотрели насквозь, видя не парня, а ту самую плитку и камень, которые он точил днём. Хозяйка Медной горы была прекрасна той пугающей красотой, от которой деревенеет язык и холодеют пятки. Она не улыбалась.
— Труд твой вижу, — голос её звучал у него в голове, минуя уши, как скрежет камня о камень, — И руку твёрдую. Но зачем к нам пришёл? Каменный цветок увидеть? Здесь не место живым.
Степан хотел ответить, но не смог вымолвить ни слова. Он лишь смотрел в её зелёные зрачки, которые, казалось, пульсировали холодным светом, проникающим в душу.
Хозяйка медленно повела рукой, и в воздухе проявился призрачный образ. Степан увидел другого мастера — старого, седого, с тонкими пальцами, который стоял на коленях перед ней в этой же штольне, гладил её каменную руку и что-то шептал.
— Был один, — тихо, с болью, которой не ожидаешь от камня, произнесла Хозяйка. — Полюбила я его. Сильнее, чем любят недра золото. А он меня боялся. Смотрел и видел не душу горную, а лишь смерть в камне. К теплу живому тянулся. Не смогла я его неволить. Нельзя живого к мёртвому приковывать, если сам он не захочет.
Она перевела взгляд на юношу. В её голосе появилась сталь:
— А ты сильнее, что ли? Или глупее? Славы ищешь? Мастером стать великим? Чем тебя приманить? Как убедить тебя остаться? Красотой своей? — она усмехнулась, и от этого смеха по стенам побежали трещины, — Или камнями, что поют под резцом?
Страх сковывал его тело, но в груди теплился странный интерес. Хозяйка наклонилась к нему близко-близко, так что он ощутил холодок, идущий от неё, словно от вскрытого зимнего рудника.
— Иди отсюда, пока огонь в твоих глазах не погас. Сказка моя горькая, — прошептала она, — Не для всех она со счастливым концом. Иным она — в сладкий сон, а иным — в вечный камень.
Она взмахнула рукой, и изумрудный свет полыхнул так ярко, что Степан зажмурился.
А когда открыл глаза, снова было темно. Ночь стояла глухая, лишь звёзды кололись на небе, как осколки щебёнки. Он сидел у входа в штольню, дрожа от утреннего холода. Рядом, на камне, лежал маленький, ещё тёплый кусочек малахита, узоры которого напоминали капельки слез. Сунул он в карман и поспешил прочь. Да только в ушах с тех пор звенел тот беззвучный плач о несбывшейся любви, который был страшнее любого медвежьего рыка.
