Ключ не поворачивался.
Я вынула, посмотрела на бородку — моя связка, мой ключ, ничего не перепутано. Вставила ещё раз. Провернула. Металл упирался во что-то новое, чужое.
С той стороны раздались шаги. Мягкие, домашние — тапочки. Дверь открылась изнутри на цепочку. В щели показалось лицо свекрови — Нины Александровны. Волосы уложены, помада свежая, как будто она весь день ждала этого момента.
— Ключ не подходит, доченька?
— Нина Александровна. Открывайте.
— Не открою. Слушай сюда, Оксана. Я вчера с сыном поговорила. Долго. По душам. Он согласен, чтобы ты съехала. Твои вещи собраны, стоят на площадке за углом. Возьми и уходи. По-хорошему. Мы разводиться будем.
Я стояла и смотрела в эту щель.
— Владик знает, что вы мне это говорите?
— Знает. Он сейчас у меня в квартире. Он не хочет с тобой разговаривать. Он попросил меня. Оксана. Ты девять лет ела с нашего стола. Пожила, и хватит. У Владика должна быть нормальная семья, дети. А ты за девять лет так и не родила. Мы больше терпеть не будем.
Дверь захлопнулась.
Я стояла на лестнице. Ноябрь, окно на пролёте выбито, тянет холодом. Я даже не сняла пальто.
Прошла за угол. Там на бетонном полу — три больших пакета, чемодан, пара коробок. Мои вещи, покиданы кое-как. Наверху одной коробки — моя косметика, лежит в куче, тушь треснута, крем открыт. Как будто её просто ссыпали ковшом.
Я поставила рабочую сумку рядом. Села на ступеньку. Достала телефон.
Не позвонила Владу. Не стала звонить адвокату. Не стала звонить маме.
Позвонила Валерии Сергеевне.
— Валерия Сергеевна. Это Оксана. Простите за поздний звонок. Кажется, наступил тот день, о котором мы с вами говорили девять лет назад.
На той стороне помолчали. Потом Валерия Сергеевна спросила спокойно:
— Замки поменяли?
— Поменяли.
— Кто.
— Свекровь. При участии мужа, судя по всему.
— Оксана. Стой там, где стоишь. Ничего не предпринимай. Я подъеду через сорок минут. Возьми такси, если холодно — сядь в машину и жди. Никуда не уходи от подъезда. И не пиши ни мужу, ни свекрови ничего. Ни одного слова.
— Хорошо.
Я села в такси, попросила покружить возле дома. Водитель посмотрел странно, но согласился — счётчик тикает, ему без разницы. Я смотрела в окно на свои окна на четвёртом этаже. В нашей — их — кухне горел свет. Тень свекрови ходила туда-сюда.
Через сорок минут возле подъезда остановилась серая машина. Из неё вышла Валерия Сергеевна — маленькая, худенькая, седые короткие волосы, очки в тонкой оправе. Одета в тёмное пальто. За ней вышли двое мужчин — один с портфелем, второй с обычной синей папкой.
Я расплатилась с такси. Подошла.
— Оксана. Здравствуй. Как ты.
— Нормально.
— Молодец, что сразу позвонила. Пойдём наверх.
Мы поднялись на четвёртый этаж. Валерия Сергеевна нажала звонок.
Открыла свекровь. Увидела меня — потом Валерию Сергеевну — потом двух мужчин.
— Это что такое.
— Здравствуйте, Нина Александровна, — сказала Валерия Сергеевна ровно. — Меня зовут Валерия Сергеевна Кутузова. Я собственник этой квартиры. Мне сказали, что вы поменяли в ней замки. Я хочу разобраться, на каком основании.
Свекровь замерла.
— Как это собственник. Собственник — мой сын.
— Ваш сын, Нина Александровна, никогда не был собственником этой квартиры. И вы — тоже. И никогда не были. Позвольте нам войти.
Свекровь стояла в дверях, не двигаясь. Один из мужчин, тот, что с портфелем, спокойно сказал:
— Женщина. Мы можем сейчас вызвать полицию. Собственник имеет право войти в собственную квартиру. Если вы препятствуете — это уже статья. Пропустите, пожалуйста.
Свекровь отступила.
Мы вошли. Влад стоял в коридоре в трусах и футболке — как раз вышел из кухни с чашкой. Увидел меня, увидел Валерию Сергеевну — узнал её, конечно, они виделись пару раз на праздниках — и чашка у него в руке дрогнула.
— Тётя Валя.
— Владислав. Одевайся. У нас разговор.
Через десять минут мы все сидели на кухне. Влад — в спортивных штанах, наспех натянутых. Свекровь — в кресле, всё ещё в тапочках, губы поджаты. Валерия Сергеевна — за столом, напротив них. Я — рядом с ней. Двое юристов — стоя у окна.
Валерия Сергеевна выложила на стол папку. Толстую. Из синей папки в свою очередь достал документы её юрист.
— Владислав. Нина Александровна. Я коротко. Эта квартира принадлежит мне с две тысячи пятнадцатого года. До этого она принадлежала моему покойному мужу — Кутузову Николаю Аркадьевичу. Николай Аркадьевич был другом отца Владислава — Игоря Николаевича. Они дружили с института.
Свекровь сидела бледная.
— Когда Игорь Николаевич умер, — продолжала Валерия Сергеевна, — Владиславу было восемнадцать лет. Нина Александровна оказалась в тяжёлом положении. Долги мужа, кредиты. Мой муж, Николай, помог. Он выкупил у Нины Александровны эту квартиру. По документам — обычная сделка купли-продажи. Договорная цена, всё оформлено. Но по-человечески — он оставил Нине Александровне и Владиславу право жить здесь без арендной платы. Пока Владислав не встанет на ноги. Пожизненно за Ниной Александровной. Она об этом знала. Она подписывала документы сама.
Валерия Сергеевна посмотрела на свекровь. Свекровь отвела глаза.
— Николай умер восемь лет назад. Квартира перешла ко мне по наследству. Я договорённость поддержала — Владислав, Нина Александровна, вы продолжали жить здесь. Никаких претензий. Единственное условие, которое я поставила лично Оксане, когда она сюда переехала — я тебя тогда позвала на кофе, помнишь, Оксана?
— Помню.
— Я сказала ей: «Оксана, квартира не Владика. Он тебе, скорее всего, будет говорить, что его — так его мама воспитала. Но она моя. Если что-то случится — звони мне. Я на твоей стороне, пока ты честна». Оксана. Ты за девять лет мне позвонила один раз?
— Один. Сегодня.
— Молодец, что не по пустякам.
Свекровь наконец подняла глаза.
— Валерия. Как вы могли скрывать от собственного крестника…
— Нина. Владик — не мой крестник. Он крестник моего мужа. И это к делу не относится. От Владика ничего не скрывалось. Ему в двадцать один год Николай лично сказал — «Владик, квартира не твоя. Ты в ней живёшь по нашей доброй воле. Помни это». Владик кивнул. И забыл. Как удобно.
Владик молчал.
— Я не пришла бы, — сказала Валерия Сергеевна, — если бы вы жили как люди. Оксана мне ни разу не жаловалась. Я про её жизнь узнавала от общих знакомых — она мне казалась приличной, работящей, тихой. Но сегодня вы, Нина Александровна, перешли черту. Вы выставили её вещи на лестницу, как будто она никто. В МОЕЙ квартире. Вы поменяли замки — на моей двери — без моего разрешения. Это уже даже не про семейную драму. Это про то, что вы вели себя в чужой собственности как хозяйка. И теперь я приняла решение.
Она открыла свою папку. Достала два документа.
— Первый. Уведомление о расторжении договора безвозмездного пользования. С сегодняшнего дня Нина Александровна теряет право проживания в этой квартире. У вас есть, Нина Александровна, тридцать дней на выезд. Ваши вещи я не выставлю на лестницу — это низко. Соберётесь спокойно.
Свекровь ахнула.
— Второй документ. Договор дарения. Я дарю эту квартиру Оксане Петровой. Единолично. Не супружеская собственность. Оформим завтра у нотариуса, я уже записана на десять утра.
Владик поднял голову.
— Тётя Валя. Как это. А я? Я здесь вырос!
— Владислав. Ты здесь вырос — да. Но ты — не пятнадцать лет уже. Ты взрослый мужик тридцати четырёх лет. Ты за девять лет брака ни одной копейки не вложил в улучшение этой квартиры — ремонт делала Оксана, я знаю, я видела. Ты помогал маме манипулировать женой. Ты позволил ей сегодня выставить твою жену на площадку. Ты сидел в трусах и пил чай, пока твоя мать выкидывала чемоданы жены. Ты не мужик, Владик. Извини. Николай был бы разочарован.
Владик опустил голову.
Свекровь начала плакать. Не жалостливо — зло, с выкриками.
— Оксана. Это всё ты. Ты её подговорила. Ты ей звонила все эти годы. Ты плела против меня. Я всегда знала, что ты не наша.
— Нина Александровна, — сказала я тихо, — я вам за девять лет не сказала ни одного грубого слова. Я мыла вам полы, когда вы приезжали. Я кормила ваших племянников на все праздники. Я возила вас в поликлинику, когда у вас болела нога. Я ни разу не сказала «это моё, а не ваше». Ни разу. А вы сегодня выставили мою косметику на лестницу.
Она замолчала.
Валерия Сергеевна встала.
— Так. Мы уходим. Юристы оставят вам, Нина Александровна, копию уведомления под подпись. Владислав — если хочешь поговорить со мной как взрослый мужчина, приезжай ко мне на неделе. Только один. Без мамы. Оксана — собирай сумку, что нужно на ближайшие дни. Остальное завтра при мне заберёшь. Поедешь ко мне ночевать.
Я собрала маленькую сумку. Ноутбук, документы, зарядка, лекарства, смена одежды.
Мы вышли из квартиры. Владик стоял в коридоре, смотрел в пол.
— Оксан. Прости.
Я не ответила. Просто прошла мимо.
У Валерии Сергеевны большая квартира в старом доме. Она жила там одна с котом. Кот был серый, толстый, звали его Гоша. Он подошёл ко мне, обнюхал сумку и лёг на ноги.
— Гоша знает, кому доверять, — сказала Валерия Сергеевна. — Раздевайся. Пойдём ужинать.
Мы ели картофельное пюре с котлетой. Просто. По-домашнему. Я не могла проглотить — не от расстройства, а от того, что напряжение отпускало и стучало где-то в затылке.
— Оксана. Ты как.
— Не знаю.
— Плакать хочешь?
— Нет.
— И не плачь. Плакать нечего. Ты не потеряла ничего. Ты приобрела квартиру и потеряла человека, который тебя ей не считал. По балансу — ты в плюсе.
Я улыбнулась впервые за день.
— Валерия Сергеевна. Зачем вы это делаете. Для меня.
Она долго молчала.
— Оксана. Мой муж Николай мне однажды сказал: «Валь, если со мной что-то случится, ты Нинку и Владика не выгоняй. Но и не давай им сесть тебе на шею. Держи Нинку в узде — она с гнильцой. А про Владикину жену — если он женится, — присмотрись. Если жена будет приличная, а Нинка её начнёт есть — становись на сторону жены. Всегда. Обещай мне». Я пообещала. Николай умер. Я обещание держу. Ты — приличная. Нинка тебя ела. Я на твоей стороне. Всё просто.
Я расплакалась. Первый раз за день.
Валерия Сергеевна не утешала. Просто пододвинула салфетки. И налила чаю.
На следующий день мы оформили дарственную. Всё чисто, всё по закону. Квартира моя.
Через неделю Валерия Сергеевна помогла мне съездить и забрать все вещи. Свекровь была там — она с той сцены на кухне из квартиры пока не съехала, у неё был месяц. Она не сказала мне ни слова. Владик тоже молчал.
Я взяла свои вещи. Отдала свой старый ключ. Ушла.
Через две недели Влад мне позвонил.
— Оксан. Мама съехала. К сестре в Воронеж. Я тут один. Оксан. Может, поговорим.
— О чём, Влад.
— Ну… о нас.
— Влад. Квартира теперь моя. По закону. Я в неё вернусь одна. Ты собери свои вещи и съезжай за две недели. Всё, что купила я — я заберу. Всё, что покупал ты — оставь себе, вывози. Мебель делим пополам, я не жадная.
— Оксан. Как же так. Мы столько лет вместе.
— Мы не были вместе, Влад. Мы были в одной квартире. Это разные вещи. Я это поняла в тот момент, когда ты сидел в трусах и пил чай, пока твоя мать вышвыривала мои сумки на лестницу. До этого я не понимала. А теперь понимаю.
Он молчал.
— Влад. На развод я подам сама. Ты не парься. Всё будет чисто.
Положила трубку.
Прошло восемь месяцев. Я живу в этой квартире одна. Сделала косметический ремонт — сама выбирала цвета, впервые в жизни. Кухня теперь белая с деревом, а не бежевая, как хотела свекровь. В спальне сняла ковёр со стены — Владик его берёг, «мамин подарок». Купила себе большой стол в гостиную — раньше Влад не давал, «места мало». Места, оказывается, много.
Валерия Сергеевна приходит ко мне пить чай. Раз в две недели. Приносит своё варенье. Иногда с Гошей — Гоша тоже привык ко мне.
С Владиком мы развелись быстро. Претензий у него не было — он всё понимал. Свекровь, говорят, теперь у сестры в Воронеже, чувствует себя нехорошо, но приезжать сюда даже в гости не пытается.
Мама моя, когда всё узнала — обняла и заплакала. Я ей сказала: «Мам, ну ты чего». Она мне: «Оксана, я девять лет боялась тебе сказать, чтоб ты не жила у этой женщины. Ты домой почти не ездила. Я думала, они тебя совсем забрали. А теперь ты — дома».
Я — дома. Впервые за девять лет.
Кот Гоша, кстати, иногда остаётся ночевать. Валерия Сергеевна его специально оставляет — «Оксана, тебе одной пусть будет теплее». Гоша спит у меня в ногах. Ему хорошо. Мне тоже.