Друзья, пишу из Севастополя, где уже привычными стали веерные отключения — света нет, интернет призрачен, и бытие возвращает к каким-то доэлектрическим и докондиционерным основам. Невольно вспоминается одна заполярная история, случившаяся много лет назад в Гремихе. Тогда ядерный реактор подводного крейсера, представьте себе, спас от замерзания целый посёлок — но это совсем другая история. А сегодня, как и обещал, — рассказик о том, что делать, когда отключают электричество. Пусть он немного не по календарю, но в темноте любое время становится немножко волшебным.
Ничто не предвещало ядерной войны, да и мало кто подозревал, что мы, тогдашние вояки, живём по инерции недавно рухнувшей эпохи. Гремиха, 31 декабря 1992 года. Ещё никто всерьёз не осознал крах СССР — империи, подарившей миру несколько десятков лет иллюзорного спокойствия. Белый дом на Васильевском спуске пока не обстреляли в борьбе за торжество полного безвластия, и нам, офицерам-подводникам на Крайнем Севере, политические события в стране казались чем-то вроде сеансов Кашпировского — то ли мистика, то ли массовый гипноз. Ракетно-ядерный удар по лужайке у Белого дома в Вашингтоне воспринимался примерно на том же уровне: абстрактная угроза, к которой нас готовили, в которую не слишком верилось, но коснись что, рука б не дрогнула.
Новый год во все времена был для огромной страны главным праздником. А для воинов отдалённых гарнизонов — главным вдвойне. Почему так? Да как в старом анекдоте. Журналистка из «Комсомольской правды» берёт интервью у холостого лейтенанта в Бечевинке — далёкий гарнизон, четыре дома, КТОФ:
— Как служится?
— Замечательно!
— Что для вас самое главное здесь, в таких сложных условиях?
— Служба Отечеству!
— А в свободное время какое-то хобби есть?
— Есть — Родине служить!
— А праздники бывают?
— Бывают…
— Какой самый любимый?
— У меня два любимых…
— Поделитесь с читателями «Комсомольской правды».
— Конечно. Новый год и… извините, секс.
Корреспондент, не разобрав ответа, переспросила:
— Простите, какой же всё-таки самый любимый?
— Новый год — он чаще бывает.
Шутки шутками, а история вышла серьёзная.
Подготовка к празднику шла как прелюдия. Наварить овощей для салатиков, чтобы потом скрошить их во всеми любимый оливье. Почистить селёдочку для вкусняшки, которой предстояло облачиться в праздничную шубку. Замариновать курочку или рыбу — ибо спинного хребта подводницкого класса, то есть мяса в виде говядины или свинины, в магазинах не водилось. Достать консервы, притащенные с подводных лодок, чтобы завкуснить, приправить лучком, на хлебушек намазать. По телевизору на полную громкость — чтобы слышно было даже на кухне — демонстрировалась классика советского кино: «Иван Васильевич меняет профессию». Ближе к вечеру обещали фильм про тихого алкоголика с улицы Строителей, любителя ходить в баню 31 декабря — такая у него традиция.
Борис Борисов исключением не являлся. Подготовился загодя, за пару дней. Надыбал две бутылки советского шампанского и... экзотический дефицитный ананас. Причём «ананас» — отнюдь не фигура речи: из Мурманска по просьбе привёз знакомый навигатор с теплохода «Клавдия Еланская». Боря с ним давно задружился, случалось, у друга в каюте ездил, если билетов на рейс не было. Надо понимать: Гремиха от Мурманска далече — сто восемьдесят миль, и дороги по суше нет. Ананас зимой в Гремихе той поры — это примерно как ситечко для Эллочки Людоедки, вещь инопланетная. Холостяк Борисов возлагал на него большие надежды в деле безотказного соблазнения новой пассии.
Сильный ветер в Гремихе не редкость. Человек ко всему привыкает, внимания не обращает, тем более перед Новым годом, который уже на носу. Два дня дуло и завывало, и сказать «сильно» — считай, промолчать. В шестнадцать часов, в тот самый момент, когда страна готовила праздничные столы, пропал свет. Вообще-то событие обычное: на линии электропередач вечно случались неполадки. Но в этот раз тьма легла плотно и бесповоротно.
Квартира Борисова погрузилась во мрак на самой интересной фразе: «О, тёпленькая пошла… Потрите спинку, пожалуйста». Он выглянул в окно сквозь тройные рамы — такие ставили в Гремихе от полярных ветров. Полная темень. Ни одно окно в соседних домах не светилось. И причалы атомоходов — в полной черноте. Первая мысль, подкинутая тренированным мозгом морского офицера: «Неужели кирдык? Сейчас ядерная ракета супостата прилетит».
Разжёг свечку, вышел на площадку. Постучлся к соседям — может, знают, почему свет пропал во всём посёлке?
Дверь открыли быстро, будто ждали. Радостная встреча, северное гостеприимство — приглашение не заставило себя ждать. Хозяйка Маша была традиционно рада Борисову, но молчалива, как всегда.
— Борис, привет.
— Машенька, — Борисов подчёркнуто галантно поцеловал ей руку.
Прошёл на кухню. Две подруги-школьницы — так он их называл — Маша и её вредная подружка Жанна сидели вдвоём уже при свечах. Никого не ждали. Почему школьницы? Маша окончила гремиханскую школу пару лет назад и дважды провалила поступление в медицинский институт в Питере. Натуральная блондинка с толстой косой, стройная и высокая — мечта поэта, — работала санитаркой в госпитале. Борисову однажды повезло, как тому самому поэту. Зашёл на шумную вечеринку по-соседски — много народу, коктейли со спиртом, — и молчаливая Маша коротко рокировалась в его сторону. Так возникла дружба, а может, и нечто большее. Борисову нравилась красавица-блондинка, а вчерашней школьнице импонировала дружба с мужчиной постарше её неотёсанных одноклассников — с состоявшимся офицером.
Часто в компании с Машей оказывалась Жанна, которую Борисов недолюбливал, что было взаимно. Худющая брюнетка с короткой стрижкой, она много говорила, подчёркивая свою эрудицию, и невзначай унижала мужчин, служивших Отечеству. У Бориса возникли подозрения, что связь Жанны с Машей глубже обычной девичьей дружбы, и ревность к подруге с каждой рюмкой становилась агрессивнее.
Этот предновогодний вечер не стал исключением.
Жанна резко, на правах хозяйки встретила его «радостным» лаем:
— Ну и чего припёрся, сосед?
— Узнать, как дела, что с электричеством.
— Дела — как сажа бела! Сам без света сидим, так что вали отсюда. У тебя на двери солнышко мелом в правом углу нарисовано! Значит, твоя любимая сегодня придёт. Вот пусть она тебе и светит!
Борисов воспитанно, вежливо поздравил «школьниц» с наступающим и, радостный, ушёл к себе. Не зря ананас приобрёл.
Дверь оставил открытой. Ананас нарезан, свечи расставлены — но в этот раз не ради романтики, а по прямому назначению: просто света нет. И любимая пришла с фонариком. Это был лучший Новый год в его жизни. Чулочки, искренность, объятия… Хорошо, что свет пропал в гарнизоне, — тьма сняла границы стыда и дозволенного. Борисов губами, под мерцание свечей, трогал языком пяточки, чулочки и выше, выше… Долгие прелюдии возбуждали, и сочный бутон раскрылся, таял в жарком ожидании. Он вошёл в свою любимую — сильно, сильно. Для начала, чтобы ощутить себя мужчиной. Потом стал чувствовать партнёршу, свою женщину, и, держа её за руки, шептал на ухо: «Люблю, люблю…» Потом время пропало. Брызги шампанского окропили разгорячённые страстью тела. Борисов испытал наслаждение на грани боли и бесконечного счастья, а любимая с криком унеслась куда-то за облака и не спешила возвращаться. Он испугался, начал целовать её губы, сильнее прижимать к себе, возвращая на грешную землю, в свои объятия. Эмоции бомбили в висках, и после недолгой эйфории восхождение началось сначала. Пяточки, чулочки…
Ананас в ту новогоднюю ночь остался нетронутым. А в возбуждённом мозгу Борисова серебром звенели строки Игоря Северянина, зачитанные когда-то в Нахимовском училище юным аболтусам преподавателем этики Дижé:
Ананасы в шампанском,
Ананасы в шампанском —
Это пульс вечеров!