Чайник кипел уже минут пять, а Тамара Сергеевна всё стояла у окна. Соседский рыжий, по имени Барон (так его называла консьержка), шёл по карнизу размеренно, по-хозяйски. У кота были дела. У неё, как выяснилось к шестидесяти двум, никаких особенных дел не осталось.
Чайник наконец возмутился, выпустил последний пар. Она спохватилась, выключила газ. Налила в чашку. Достала пакетик чёрного, опустила, забыла вытащить. Чай заварился до цвета крепкого кофе, горький, терпкий.
И правильно. Сладкое она с прошлой осени перестала пить.
Три года прошло с тех пор, как не стало Анатолия. Три года, четыре месяца и одиннадцать дней, если уж совсем по-честному. Сначала она считала только по неделям. Потом перешла на месяцы. Сейчас, видимо, вступала в эпоху годов.
Дочь Олеся жила в Калуге с мужем и пятилетней Светочкой. Звонила по средам и воскресеньям. Иногда чаще, иногда реже. Тамара Сергеевна не обижалась. Знала: дети всегда живут своей жизнью, какой бы ни была твоя.
Подруги? Лидия Петровна, с которой они сорок лет проработали в одной библиотеке, иногда вытаскивала её то в театр, то на выставку. Только Тамара всё чаще придумывала отговорки. Голова болит. Поясницу прихватило. Пирожки обещала испечь.
На самом деле пирожки она не пекла. Кто их будет есть-то?
Чай остывал в чашке. На подоконнике в горшке торчала засохшая на треть герань. Её Толя посадил, ещё ходячий, ещё с шуткой на губах. Поливать тёплой, говорил, и обязательно с лимонной кислотой раз в месяц. А она забывала, забывала. Лепестки потихоньку осыпались, как песок в часах.
Телефон зазвонил неожиданно. Тамара Сергеевна чуть не пролила чай.
– Мам, ты сидишь? – голос Олеси был возбуждённый, какой-то праздничный.
– Сижу. А что?
– Мы к тебе едем. На неделю. С четверга по среду. Я в командировке, а Светку оставить негде, нянь же мне на полгорода нужно искать, а у тебя там, в Подольске, и парк, и спокойно, и вообще...
Что-то ёкнуло в груди. Не сердце. Что-то другое.
– Сегодня уже среда вечер, – тихо сказала Тамара Сергеевна.
– Ну вот, мы завтра утром выезжаем. Не против?
Против? Да Господи, как она могла быть против.
– Конечно, приезжайте.
Утром следующего дня Тамара Сергеевна впервые за долгое время проснулась до будильника. Поставила тесто на блины. Постирала шторы на кухне. Помыла окна. Полила герань, заодно подсыпав ей свежей земли из пакета, что Толя купил ещё в позапрошлом году.
Лидия Петровна позвонила в одиннадцать.
– Чего шумишь там? Я в подъезде слышу, как ты со шваброй воюешь.
– Внучка едет.
– А-а. Ну я тогда сегодня к тебе не пойду.
– Лида, ты тоже приходи, в выходные.
– Не-не. Бабушки и внуки – это святое. Я подожду.
Светочка ворвалась в квартиру, как маленький рыжий вихрь. Чмокнула в обе щеки, бросила куртку на пол, побежала к окну, заорала:
– Барон! Барончик!
– Ты что, кота уже знаешь?
– Бабуль, ты мне в видеосвязи показывала, помнишь?
Олеся стояла на пороге с чемоданом и виноватым лицом.
– Мам, я правда тороплюсь. Через час поезд. Я документы оставлю, расписание витаминов, телефон педиатра, кашу на завтрак она не ест, только бутерброды с сыром, обязательно треугольником порезанные, а не квадратами.
– Тише, тише. Беги уже.
Они стояли в прихожей, две женщины. Одной пятьдесят восьмой минуло, другая выросла под её взглядом и теперь сама стала матерью. Тамара Сергеевна вдруг увидела в дочери черту своей собственной матери. У Олеси так же морщилось переносье, когда она волновалась.
– Спасибо, мам. Правда спасибо.
– Иди уже. Опоздаешь.
Олеся убежала. Светочка повисла у бабушки на руке.
– Бабуль, а мы пойдём в зоопарк?
– В зоопарк?
– Мама обещала, что мы с тобой пойдём в зоопарк, в Москву, там самый главный зоопарк, и там жираф. Бабуль, я жирафа никогда не видела живого. Только в книжках.
И вот так, в одну минуту, у Тамары Сергеевны появились планы. Реальные планы. С маршрутом, расписанием и обязательным посещением живого жирафа.
На электричку они пошли пешком. Светочка хотела как взрослая, без машины. Шла рядом, держала бабушку за палец (не за всю руку, она потребовала уточнить: именно за палец, иначе несерьёзно). По дороге пела песенки, перескакивала с одной на другую.
– А я на солнышке лежу-у, – тянула она, обходя лужу. – И на солнышко гляжу-у.
– Это про львёнка, – улыбнулась Тамара Сергеевна.
– Я знаю. А ещё я знаю про крокодилов. Бабуль, послушай!
И тут Светочка, набрав воздуха, выдала:
– А-ах, крокодилы, бегемоты! А-ах, обезьяны, кашалоты! А-ах, и зелёный попуга-а-ай!
Что-то дрогнуло у Тамары Сергеевны внутри. Эту песню она помнила. Только не из мультика, а из старого, ещё семидесятых годов, фильма про Красную Шапочку. Они с одноклассниками смотрели его всем классом в кинотеатре «Россия». Сидели на первом ряду, шеи задирали.
И Мишка Кравцов, помнится, на пятом ряду свистел в два пальца, когда Звездочёт пел про далёкие страны.
Мишка Кравцов. Боже мой, сколько лет она про него не вспоминала.
– Бабуль, ты чего загрустила?
– Ничего, родная. Песенку твою старую вспомнила.
– А я её только что выучила!
– А я её сорок пять лет знаю.
Светочка задумалась. Видно было: пытается сообразить, что такое сорок пять лет, и не может представить.
– Это много, да?
– Много, родная. Очень много.
В электричке Светочка прилипла к окну. Тамара Сергеевна смотрела на её затылок, на тонкие светлые волоски, на бантик, который сама же утром криво завязала, и думала о том, как непредсказуема жизнь. Ещё вчера она стояла у окна и смотрела на кота. А сегодня едет в Москву, в зоопарк, и в голове крутится Мишка Кравцов, рисовавший в её тетрадке крокодилов на полях.
Крокодилы. Боже, как глупо.
Он рисовал на полях её тетрадей зубастых, ехидных крокодильчиков, подсаживался во время контрольной, как бы списать, а сам наскоро набрасывал в углу страницы. Их математичка Зоя Григорьевна потом тыкала пальцем: что это у тебя за искусство, Заварухина? Тамара, тогда ещё Заварухина, краснела до корней волос и говорила, что это она сама. Конечно, она сама. Кто же ещё.
В зоопарке было шумно. Светочка тянула бабушку от вольера к вольеру, ахала на каждый шорох, требовала фотографировать её с каждым зверем по отдельности. Тамара Сергеевна послушно щёлкала на старенький телефон. Получалось не очень. Но Светочке нравилось.
– Бабуль, а где жираф?
– Сейчас найдём, родная. Вон по указателю.
Жираф оказался один-единственный, и стоял он, грустно и философски жуя ветку, в дальнем конце парка. Светочка замерла. Никаких ахов, никаких криков. Просто смотрела вверх, открыв рот.
– Он живой, – наконец прошептала она.
– Конечно, живой.
– Бабуль, а у него шея настоящая?
– Самая настоящая.
Они стояли минут двадцать. Светочка не двигалась. Жираф иногда смотрел в их сторону, медленно, как будто из вежливости.
Потом был слон. Потом обезьяны. Потом длинная, бесконечная очередь к пингвинам, во время которой Тамара Сергеевна успела купить Светочке мороженое и съесть половину сама.
К крокодилам они подошли уже под вечер, когда у Светочки слипались глаза, а у самой Тамары Сергеевны ныла поясница так, что хотелось сесть прямо на асфальт.
– Бабуль, я хочу крокодила, как из песенки.
– Сейчас, родная, потерпи.
Тёмный павильон. Пахло сыростью и чем-то болотным. Светочка прижалась к бабушке, оробев. За толстым стеклом лежал, не двигаясь, длинный серо-зелёный крокодил, огромный, как бревно.
– Он спит? – шёпотом спросила девочка.
– Думаю, да.
И тогда от соседнего стекла отделился мужчина. Высокий, седой, в светлом пиджаке. Стоял с блокнотом в руке. Что-то быстро набрасывал.
Что-то дрогнуло у Тамары Сергеевны в груди. Не сердце. Что-то другое. То самое, что дрогнуло утром.
Мужчина обернулся.
Серые глаза. Слегка приподнятая правая бровь. И эта улыбка, знаете, такая чуть-чуть кривая, всегда наполовину.
– Тамара? – тихо спросил он. – Заварухина?
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Миша.
Светочка дёрнула её за руку.
– Бабуль, ты этого дядю знаешь?
– Знаю, родная. Очень... давно знаю.
Они вышли из крокодильего павильона на воздух. Солнце уже клонилось к закату, шло между деревьев косыми лучами. Светочка тянула бабушку к скамейке: ноги устали. Сели.
Михаил Андреевич (теперь уже Андреевич, не Мишка) сел напротив, на соседнюю скамейку. Расстояние выбрал безопасное. Не слишком близко, не слишком далеко. Тактично.
– Я тут с внуком, – сказал он. – Серёжа, иди сюда, познакомься.
К ним подбежал мальчишка лет семи, рыжий, конопатый, с лопаткой-ракеткой за пазухой.
– Здрасте.
– Здравствуй, Серёжа. А это Светочка.
Дети посмотрели друг на друга оценивающе. Серёжа достал из кармана дудку.
– У меня дудка.
– А у меня жираф, – важно ответила Светочка.
– Где?
– Я его видела. Настоящего.
– Я тоже.
Этот аргумент их примирил. Они отошли к ближайшему вольеру с какой-то енотовидной живностью, оставив взрослых наедине.
Тишина повисла между Тамарой Сергеевной и Михаилом Андреевичем. Не давящая, а такая... вопросительная.
Он заговорил первым:
– Сорок пять лет. Можешь поверить?
– Сорок шесть, Миша.
– Почему сорок шесть?
– Потому что в восьмидесятом мы виделись в последний раз, на встрече выпускников. Помнишь, ты приехал из Свердловска?
Он наморщил лоб.
– Точно. Я тогда был с... как её... Лариса?
– Ольга. Она тебя в кафе ждала на улице.
Михаил Андреевич засмеялся. И от этого смеха, тихого, не громкого, а вот такого, у самого горла, Тамара Сергеевна вдруг почувствовала, как у неё начинают предательски затуманиваться глаза. Не от грусти. От чего-то ещё.
– Тамара. Тамара Заварухина. Я думал, я никогда тебя больше не увижу. Я искал, знаешь.
– Кого искал?
– Тебя. В девяностых. Через знакомых. Сказали, ты вышла замуж за Толю Денисова. Я тогда подумал: ну что ж. Раз так, значит так.
Она сглотнула.
– Толи нет уже три года.
Михаил Андреевич помолчал. Не торопился отвечать, что обычно говорят в таких случаях. Не сочувствовал казённым голосом. Просто посмотрел внимательно.
– А я Светку схоронил в семнадцатом.
– Какую Светку?
– Жену. Мою. Её Светой звали.
И тут случилось то, чего Тамара Сергеевна никак не ожидала. Она засмеялась. Тихо, сквозь подступившие слёзы. Засмеялась оттого, что и его жену звали Светой, как её внучку, и оттого, что вот они сидят, два пожилых человека, рассказывают друг другу, кого схоронили. И никакой романтики. И никакой логики. Просто жизнь.
– Прости, – сказала она. – Я не над тобой.
– Я знаю.
Он действительно знал.
Светочка прибежала, плюхнулась рядом, потребовала пить. Тамара Сергеевна протянула ей бутылку воды.
– А Серёжа сказал, что у его дедушки есть пёс. Большой такой, чёрный. Бабуль, давай тоже заведём собаку?
– У бабушки, родная, балкон маленький.
– А у нас балкон большой!
Михаил Андреевич улыбнулся.
– Зимой я его обычно выгуливаю в три приёма. Серёжа у меня по выходным.
– А ты где живёшь, Миша? – спросила Тамара Сергеевна. Голос показался ей чужим: почему-то тонким.
– В Москве. На Бабушкинской. А ты?
– Я в Подольске, как и жила.
– Подольск – это не край света.
– Не край.
– Тамара.
Он сказал её имя так, как когда-то, в десятом классе, на ноябрьские. Когда они вдвоём, опаздывая на классный вечер, шли по тёмной аллее, и он впервые взял её за руку. Тогда он тоже сказал её имя так. И больше ничего.
Она вдруг страшно испугалась. Этого голоса. Этой скамейки, этого вечера, этого живого, дышащего человека напротив.
– Миша, нам пора. Электричка.
– Дай мне свой номер.
– Зачем?
– Просто дай.
Она дала.
В электричке Светочка уснула на её коленях через пять минут после отправления. Тамара Сергеевна сидела, не шевелясь, чтобы не разбудить, смотрела в чёрное окно. За окном проносились огоньки: подмосковные станции, фонари, дома. Своё отражение в стекле она старалась не разглядывать.
Но всё равно разглядывала.
Седые корни она подкрашивала раз в полгода, не чаще. Дома было всё равно. Сегодня впервые за многое время ей стало стыдно за эти корни. И за пальто, которое купила в две тысячи десятом. И за то, что вышла из дому без помады.
Какая глупость, подумала она. Какая ужасная глупость.
Зачем он попросил её номер? Сорок шесть лет прошло. Он вспомнил её случайно, увидел знакомое лицо у крокодилов. Ну и хорошо, ну и приятно. А дальше что? Дальше ничего.
И всё-таки.
Она достала телефон. Нового номера в списке не было. Конечно, он же не звонил. Может, и не позвонит вовсе. Записал и забыл.
Тамара Сергеевна закрыла глаза.
И сразу же увидела его. Не такого, какой он сидел сейчас на скамейке в зоопарке, а того, прежнего, в восемнадцать лет. С густой тёмной чёлкой, с ехидной полуулыбкой, с привычкой грызть колпачок от ручки.
– Господи, – тихо сказала она в темноту. – Господи, как давно это было.
Светочка во сне причмокнула. Тамара Сергеевна осторожно поправила ей бантик и заплакала. Беззвучно, как умеют только женщины, которым нужно держать на коленях спящего ребёнка.
Дома Светочка с порога ушла в ванную, потом сразу спать. Тамара Сергеевна подоткнула одеяло, постояла, послушала ровное дыхание. Прикрыла дверь.
На кухне налила себе чашку чая. Холодного. Кипятить не стала.
Тогда и зазвонил телефон.
Сначала она не поверила глазам. На экране светилось «Кравцов М.А.». Она сама же его и записала в электричке, на автомате. И вот теперь это имя горело, как фонарик в темноте.
– Алло?
– Тамара. Это я. Не разбудил?
– Нет.
– Мы сегодня обменялись... ну, пятью словами. Серёжа меня замучил. Спрашивал, кто эта тётя, почему я так на неё смотрел.
– Как ты на меня смотрел?
– Как смотрят на чудо, Тамара. На самое настоящее чудо.
Она долго молчала. Так долго, что Михаил Андреевич переспросил:
– Тамара? Ты там?
– Я здесь. Я просто... Миша, я не знаю, что говорить.
– Ничего не говори. Просто послушай.
И он начал рассказывать. Как закончил институт. Как уехал в Свердловск, потом в Тюмень, потом обратно в Москву. Как женился, не сразу, в тридцать. Как родился сын. Как Света заболела семь лет назад, и пять лет лечилась, и не вылечилась. Как теперь он один, и Серёжа у него по выходным, и пёс Барбос, огромный, чёрный, добрый, круглосуточно.
– А ты как? – спросил он. – Расскажи.
И она рассказала. Про библиотеку, в которой проработала сорок лет. Про Толю, сначала смущаясь, потом спокойно. Про Олесю, которая уехала в Калугу. Про сегодняшний день. Про жирафа и крокодила.
– Тамара, – сказал он, когда она замолчала. – Я хочу с тобой ещё раз увидеться. Без внуков, без зоопарка. Просто посидеть в кафе. Поговорить. Можно?
Она опять долго молчала.
– Миша, мне шестьдесят два года.
– Мне шестьдесят три.
– Я не знаю, что из этого может выйти.
– Ничего может и не выйти. Просто посидим.
– Я подумаю.
– Я позвоню завтра.
Они попрощались. Тамара Сергеевна положила телефон на стол. Долго смотрела на тёмный экран. Потом подошла к окну. Барон сидел на карнизе у соседей и смотрел на неё в упор: важно, серьёзно, как бы оценивая.
– Ну что мне делать, Барон, – тихо сказала Тамара Сергеевна. – А?
Кот лизнул лапу и отвернулся. У него были свои дела.
На следующий день Лидия Петровна пришла без звонка. Принесла пироги с капустой, как всегда, в полотенце, в плетёной корзинке.
– А Светочка где?
– Спит ещё.
– Ну, рассказывай.
– Что рассказывать?
– Ой, не притворяйся. Я тебя сорок лет знаю. У тебя глаза другие сегодня. Случилось что-то.
Тамара Сергеевна налила чай. Достала чашки. И рассказала. Про зоопарк, про крокодилов, про Мишку Кравцова с тетрадными рисунками. Лидия Петровна слушала, не перебивая, только кивала и подталкивала к ней блюдце с пирогом.
Когда Тамара закончила, Лидия Петровна вздохнула.
– И что ты собираешься делать?
– Не знаю.
– А я знаю. Ты собираешься завтра встретиться с ним в кафе.
– Лида...
– Тамара. Слушай меня. Внимательно слушай. Я тебя люблю как сестру, поэтому скажу честно. Ты три года живёшь, как в склепе. Не выходишь, не смеёшься, не красишься. Я смотрю на тебя и каждый раз думаю: вот моя Тамара, добрая, светлая, и она замуровала себя в этой квартире вместе с Толиными вещами, и что ей теперь, тоже умирать?
– Лида, не говори так.
– А как говорить? Толю не вернёшь. А этот Мишка, он же чудо какое-то. Из ниоткуда. Из крокодилов. Иди ты к нему в кафе, не будь дурой.
Тамара Сергеевна заплакала. Прямо там, на кухне, над пирогом с капустой. Лидия Петровна обняла её за плечи и тоже всплакнула.
– Дурочка ты моя. Тебе шестьдесят два, а не сто два. Ты ещё пожить можешь. Не как пенсионерка-затворница. По-настоящему.
В пятницу вечером, проводив Олесю и Светочку, Тамара Сергеевна впервые за многие годы залезла на антресоль. Лезть туда было опасно: табуретка скрипела, поясница ныла, голова кружилась. Но что-то в неё вселилось, какая-то упрямая, давно забытая молодая злость.
Антресоль пахла пылью и старой бумагой. Тут стояли коробки, перевязанные шпагатом, заклеенные жёлтой лентой, надписанные толиным крупным почерком. «Архив. Тамарины школьные», значилось на одной из них.
Она спустилась с коробкой на пол, села прямо на ковёр в прихожей, разрезала ленту.
Внутри лежали тетради. Стопкой. Пожелтевшие, с обтрепавшимися углами. Сверху – «Литература. 10А. Заварухина Тамара».
Открыла на середине.
И вот они, крокодильчики. Ехидные, зубастенькие, с длинными хвостами. Один в очках. Другой с цветочком в зубах. Третий и вовсе верхом на бегемоте. Под крокодилом маленькими, аккуратными буквами: «Заварухиной от автора. 1979 г.». И подпись: М. Кравцов.
Тамара Сергеевна провела пальцем по выцветшей шариковой ручке. Сорок шесть лет. Сорок шесть лет этим рисункам. И они никуда не делись. Лежали в коробке, ждали своего часа. И вот час настал.
В груди у неё стало тепло. Странно тепло. Не от слёз, не от грусти, а как будто от глотка горячего чая в морозный день.
Она долго рассматривала каждый рисунок. Их было около десятка, на разных страницах, в разных позах, с разными подписями. Поэт. Художник. Свистун. Дурак. И один, в самом конце тетради, без подписи, но с маленькой, едва различимой строчкой: «Тамаре – к и т о».
К и т о. Кто? Кто – тот, кто? Или просто «кто»?
Она засмеялась. Тихо, в пустую квартиру.
– Дурак ты был, Мишка, – сказала она вслух. – И сейчас, наверное, такой же.
И стало очень хорошо. По-настоящему хорошо.
Она забрала тетрадь с собой на кухню. Положила рядом с чайником. И сидела с ней до самого вечера, иногда заглядывая, иногда просто гладя обложку.
Когда зазвонил телефон, а это уже был субботний звонок Михаила Андреевича, Тамара Сергеевна совсем не испугалась. Не растерялась. Руки не задрожали.
Просто взяла трубку.
И сказала:
– Алло, Миша. Я ждала.
Договорились на четыре, у метро Тургеневская.
– Тамара, я в Подольск приеду. Если ты согласишься. Чтобы тебе было удобнее.
– Не нужно.
– А что нужно?
– Я сама приеду. В Москву.
Молчание. Потом тихий, почти неслышный выдох.
– Хорошо. Куда тебе удобно?
– Возле метро есть кафе «Бабушкино варенье». Помнишь, мы там сидели?
– Когда?
– На встрече выпускников. В восьмидесятом.
Михаил Андреевич снова помолчал. Видно было: пытался вспомнить, не мог.
– Я не помню, Тамара. Но если оно ещё существует, я найду. В четыре?
– В четыре.
Кафе ещё существовало. Только за сорок шесть лет оно сменило название четыре раза. Сейчас называлось «У Михалыча». Тамара Сергеевна нашла его не сразу: два раза прошла мимо, не узнавая. Витрина изменилась, дверь была другая.
Михаил Андреевич ждал её внутри. За тем же столиком, у окна. Случайно ли он выбрал именно тот? Или память его всё-таки сработала?
Он встал, когда она вошла. И на секунду, на одну только секунду, она увидела того, прежнего, в десятом классе. С густой тёмной чёлкой. С ехидной полуулыбкой.
– Тамара.
– Здравствуй, Миша.
Они сели. Заказали кофе. Помолчали.
– Я почти не спал всю ночь, – сказал он. – Думал.
– Я тоже почти не спала.
– Ты не передумала?
– Нет. Иначе бы не пришла.
Он улыбнулся. И эта улыбка, такая знакомая, такая родная, вдруг сделала её, Тамару Сергеевну, на сорок шесть лет моложе. На секундочку. На полсекундочки.
– Можно я скажу тебе одну вещь? – спросил он.
– Скажи.
– Я всю жизнь тебя помнил. Не вот так, не каждый день. А просто... знаешь, бывает, что-то ёкнет внутри. Песня по радио, или книжка какая-нибудь раскроется на знакомой странице, или просто запах: ну, школьной столовой пирожки, например. И вот я думал: что бы ты сейчас сказала. Тамара бы засмеялась. Или Тамара бы покачала головой.
– Миша...
– Дослушай. Я не собираюсь с тобой ничего там... драматичного. Я просто хочу, чтобы у нас было время. Не много, не мало, сколько Бог даст. Я хочу с тобой ходить в зоопарк, в театр, на дачу к Серёжке. Слушать, как ты молчишь. Видеть, как ты завариваешь чай. И всё.
Тамара Сергеевна смотрела в свою чашку. Кофе остывал.
– Я не знаю, Миша. Мне страшно.
– Чего тебе страшно?
– Что мы оба уже... не молодые. Что мы оба себя забыли. Что я разучилась радоваться.
– А я научу.
– Как?
– Просто. По чуть-чуть. Каждый день.
Она достала из сумки пакет. Маленький, аккуратный, без подписи. Положила перед ним на стол.
– Что это?
– Открой.
Он открыл. Достал тетрадь. Подержал в руках, не открывая. Посмотрел на неё долгим, странным взглядом.
– Это... что?
– Открой.
Он открыл. И где-то на пятой странице узнал свою руку. Свою глупую, восемнадцатилетнюю руку, которая выводила зубастых крокодилов на полях тетради девочки, в которую он был влюблён до помрачения.
– Ты это сохранила?
– Я это нашла. Вчера. На антресоли.
Михаил Андреевич смотрел на свои рисунки. Потом перевернул страницу. Ещё одну. На последнем крокодиле задержался.
– Что значит «к и т о»? – спросил он наконец.
– Я тоже не знаю.
– И я не помню, – задумался он. – Может, это вообще не я писал.
– Это ты. Твой почерк.
Они оба засмеялись. Так и сидели в маленьком московском кафе, среди чужих людей, со старой школьной тетрадью на столе, два пожилых, очень счастливых человека.
И тогда она протянула руку через стол. Просто положила её ладонью вверх. Не сказала ничего.
Он накрыл её ладонь своей. Сухой, тёплой, с лёгким мозолем у основания большого пальца. Михаил Андреевич всегда мастерил что-то: в школьные годы вечно ходил с какими-то железками, с инструментами. Видно, привычка осталась.
– Тамара.
– Миша.
– Я скучал.
– Я тоже.
В кафе тихо играла музыка. Что-то старое. Какой-то Поль Мориа, должно быть. Или просто похоже. Тамара Сергеевна не разбиралась.
Прошёл месяц. Не больше. Может, чуть меньше.
Барон по-прежнему ходил по карнизу важно и по-хозяйски. Кот не изменился. Зато изменилась хозяйка квартиры напротив. И не только хозяйка: квартира тоже изменилась.
Тамара Сергеевна теперь вставала в семь. Не валялась, не растягивала утро, а вставала, открывала окно, делала себе кофе (да, кофе! не чай!). Поливала герань, ту самую, толину, которая, к её собственному изумлению, вдруг выпустила свежий ярко-зелёный листочек.
– Ты смотри, – удивлялась она вслух. – Я тебя три года считала покойницей, а ты живая.
На кухне появилась вторая чашка. На полке – вторая зубная щётка. Не каждый день, конечно. По выходным. Иногда среди недели. Михаил Андреевич не нагнетал, не торопил, не уговаривал. Просто заходил, когда она звала. И уходил, когда время приходило уходить.
Шторы на кухне Тамара Сергеевна постирала. Шарф с васильками тоже. Купила себе новое пальто, не дорогое, но красивое, цвета мокрого асфальта, с серебряной пуговицей у воротника. Лидия Петровна одобрила. Олеся одобрила. Светочка одобрила по видеосвязи, важно сообщив бабушке, что она теперь модница.
Лидия Петровна забегала чаще. Иногда так выходило, что и Михаил Андреевич там оказывался. Случайно так совпало, невинно повторяла Лидия Петровна. Они втроём пили чай, обсуждали последние книжные новинки (Лидия Петровна по-прежнему работала в библиотеке), вспоминали школу, спорили о фильмах. Михаил Андреевич, как выяснилось, был неравнодушен к старому советскому кино, особенно к комедиям. Тамара Сергеевна больше любила драмы. Они препирались с удовольствием. Лидия Петровна смотрела на них с лёгкой завистью и какой-то материнской радостью.
Олеся, узнав новость по телефону, сначала растерялась, потом разрыдалась:
– Мам, как же я рада за тебя!
Потом расхохоталась, потом снова заплакала. В общем, отреагировала как умела.
А Светочка приняла Михаила Андреевича сразу. Она ведь видела его в зоопарке. Помнила, что у него внук Серёжа с дудкой. И, кажется, уже спланировала, что они с Серёжей следующим летом поедут на дачу под Тулу, там, по слухам, есть пруд с лягушками.
Однажды вечером Михаил Андреевич приехал к Тамаре Сергеевне просто так, без повода. Привёз пакет с яблоками с дачи: большой, тяжёлый, чуть кислые, очень душистые. Сели на кухне.
– Ты знаешь, – сказал он, разглядывая яблоко в руке. – Я тебе ничего не приносил. В смысле, никогда. Тогда, в школе. Только рисовал крокодилов в твоей тетрадке.
– Я помню.
– Я ведь дурак был, Тамара. Молодой и дурак. Думал, ещё успею. Ещё успеется. А оно вон как.
Тамара Сергеевна налила ему чая в кружку с васильками, ту самую, что когда-то любил Толя. И сама удивилась, что налила. И что не больно. Совсем не больно.
– Знаешь, Миша. Я пятьдесят лет жила со словом «успеется». А оно, оказывается, не всегда успевается.
– Не всегда.
– Поэтому давай вот сейчас.
– Давай.
Они допили чай. Михаил Андреевич ушёл уже почти в одиннадцать. Внизу, на улице, оглянулся, помахал. Тамара Сергеевна стояла у окна и махала в ответ. Барон сидел рядом на подоконнике: перебежал, видимо, с соседского карниза, оценил обстановку. Кот тоже был не дурак.
– Барон, – сказала Тамара Сергеевна. – Ты как считаешь, я правильно делаю?
Кот зевнул и потянулся.
– Ну спасибо. Хороший совет.
Она засмеялась. Сама же. Совершенно одна на кухне. Засмеялась тихо, в тишину, в собственное отражение в тёмном окне.
И впервые за три года, четыре месяца и сколько-то там ещё дней (она уже сбилась со счёта) Тамара Сергеевна подумала: жизнь, оказывается, не закончилась. Она просто свернула в сторону. На минуту. На сорок шесть лет.
И вернулась.
А потом она потянулась к телефону. Чтобы написать Олесе одну простую вещь. Что-то вроде: «Дочка, я приеду к вам на Светочкин день рождения. И не одна. С другом. Ты, главное, не пугайся».
И добавила, подумав: «И испеки, пожалуйста, что-нибудь. Не из-за нас. Просто испеки. Жизнь, родная, такая штука. Её надо вкусно есть».
Светочка где-то там, в Калуге, наверное, уже спала. Наверное, ей снились жираф, крокодил и зелёный попугай.
А-ах, крокодилы, бегемоты.
А-ах, обезьяны, кашалоты.
А-ах, и зелёный попугай.