В старом микрорайоне был детский сад с покосившейся оградой и огромным кустом сирени у входа. Говорили, что куст посадили еще в пятидесятых, когда садик только открылся, и с тех пор он ни разу не болел, даже в самые суровые зимы. Он рос густо и буйно, будто ему хватало всего – и солнца, и влаги.
В тот день сирень цвела так буйно, что запах стоял просто умопомрачительный. Лида, Катя и Настя стояли у ограды детского сада, прижавшись носами к прутьям забора. Куст походил на облако, – лиловый, тяжелый, будто напитанный чем-то густым и сладким.
– Давайте сорвем по веточке, – прошептала Лида, самая решительная.
– А если дворник увидит? – задрожала Катя, – девочка с двумя аккуратными бантами на голове и с кружевной каймой на платье.
– Не увидит, – уверенно сказала Настя. – Он всегда в той будке сидит, курит и радио слушает.
Они переглянулись, и этого хватило, чтобы решиться: руки проскользнули сквозь прутья забора, пальцы вцепились в ветки. Сирень поддалась с тихим, почти виноватым хрустом.
Лида успела сорвать две крупные кисти, Катя – одну, а Настя потянулась за самой красивой и тяжелой веткой, и неожиданно зацепилась краем платья за забор. Ткань треснула, и на боку нового Настиного платья появилась длинная прореха. Настя замерла. В этот миг из-за угла будки вышел дворник дядя Миша. Лицо у него было красное, усталое, а в глазах – тяжесть.
– Это кто тут хозяйничает?! – рявкнул он. – Кто сирень ломает?!
Девчонки бросились врассыпную. Лида метнулась к веранде, Катя нырнула за песочницу, а Настя побежала туда, куда глаза глядят.
Дядя Миша не стал их догонять. Он просто шел – тяжело, неторопливо, и от его шагов все вокруг будто темнело.
Из темноты между кладовкой и стеной выступила фигура. Но это был не дядя Миша. Это была женщина в длинном сером платье, с лицом, какие бывают на выцветших фотографиях. В руках она держала ветку сирени, и цветы на ней были не лиловыми, а почти черными.
– Вы взяли чужое, – сказала она голосом, напоминавшим шорох сухих листьев. – А теперь должны отдать то, что вам дороже всего.
Лида вцепилась в сорванные ветки сирени, будто они могли ее защитить. Настя прижала руку к разорванному платью.
Из-за угла снова появился дядя Миша – обычный, усталый, с метлой в руке. Он остановился, посмотрел на девочек, и вдруг лицо его смягчилось.
– Ну, чего вы тут трясетесь? – буркнул он уже не грозно, а скорее устало. – Идите сюда.
Девчонки не двигались.
– Да не съем я вас, – вздохнул он. – Просто сирень нельзя ломать. Она тут не для этого. Она для красоты.
Он подошел, наклонился к Насте и осторожно потрогал разорванный край платья.
– Мама расстроится, – тихо сказал он. – Но я могу зашить. У меня в будке нитка есть. Старая, правда, но крепкая.
Девочки переглянулись. Страх еще дрожал где-то внутри, но уже не был таким острым.
– А кто… та женщина? – прошептала Катя, оглядываясь на угол, где только что стояла фигура в сером.
Дядя Миша нахмурился. Потом медленно огляделся, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то такое, будто он тоже это увидел или вспомнил.
– В этом садике работала воспитательница, еще раньше меня это было, – сказал он тихо, почти себе под нос. – Эта воспитательница очень сирень любила. И не разрешала ее ломать и искать в каждом цветочке заветных пять лепестков.
Он помолчал, потом махнул рукой:
– Ладно, пошли. Зашью платье, а вы мне поможете клумбы прополоть. И больше сирень не трогайте. Она и так скоро опадет.
Девчонки пошли за ним, прижимая к себе сорванные ветки. Но уже не считали их своей добычей, им хотелось от них избавиться.
На следующее утро сирень у забора стояла нетронутая, но цветы на ней казались чуть светлее, будто кто-то выжал из них густой лиловый оттенок. А на клумбе, где девочки пололи сорняки, дядя Миша посадил маленький кустик – не сирени, а обычной ромашки.
– Пусть будет что-то попроще, – сказал он. – Люблю ромашки.
С тех пор Лида, Катя и Настя никогда не рвали сирень. И иногда по вечерам им казалось, что в опустевшем дворе детского сада между деревьями мелькает едва заметный силуэт в сером платье.
А свое разорванное платье Настя хранила еще долго. Но не потому, что оно ей очень шло, а потому, что на нем остался едва уловимый запах сирени.