Марина пересчитывала мелочь на кухонном столе — мелочь и две смятые пятитысячные, оставшиеся от зарплаты, — когда в дверь позвонили три коротких раза. Так звонил только отец.
— Открыто, — крикнула она, не поднимая головы, и сложила купюры пополам.
Виктор Петрович вошёл в старом плаще, который носил уже лет десять, и первым делом посмотрел не на дочь, а на пустую вешалку в прихожей, где раньше висела куртка зятя.
— Не забрал ещё вещи?
— Забрал в марте. — Марина сгребла деньги в кошелёк. — Чай будешь?
— Не буду. — Он сел за стол, не снимая плаща, и это было плохим знаком: обычно отец раздевался в прихожей, аккуратно, будто пришёл на приём к врачу. — Я к тебе не чай пить пришёл.
— Знаю.
— Знаешь? — Он усмехнулся невесело. — Тогда скажи мне, где твой Андрей.
— Не мой уже.
— Где он живёт, я спрашиваю.
Марина поставила чайник, хотя отец сказал, что не будет чай. Руки хотели чем-то заняться, и чайник был единственным, что оказалось под рукой.
— Снимает квартиру на Уралмаше. С Ксенией.
Отец помолчал, барабаня пальцами по клеёнке — старой, в жёлтый цветочек, которую Марина всё собиралась поменять и никак не доходили руки.
— Полтора года назад, — начал он медленно, — я дал ему семьсот тысяч на машину. Сказал, что верну летом, как продадим дачу тёщи. Дачу продали в октябре. Прошло восемь месяцев после дачи, полтора года с самого долга. Он мне слова не сказал. Ни разу не позвонил, не спросил, как дела, не то что про деньги заговорил.
— Пап...
— Я не к тебе с претензией, — оборвал он. — Я хочу знать, куда мне идти за своими деньгами. У меня расписки нет, Марин, я по-человечески дал, зятю ведь, думал — свои люди.
— У тебя правда нет расписки?
— Кто ж с зятя расписку берёт. — Он снял наконец плащ, повесил на спинку стула, и это немного разрядило обстановку. — Мать твоя тогда ещё сказала: дай хоть на бумажке напиши. Я отмахнулся. Дурак старый.
Марина обернулась. Чайник закипал, и пар поднимался мимо её лица, оседая на очках, которые она носила теперь дома постоянно, с тех пор как перестала следить, красит ли ресницы перед сном.
— Иди к нему. Адрес я тебе дам.
— А ты сама разве не хочешь спросить?
Она долго не отвечала. Сняла чайник с плиты, хотя вода ещё не закипела до конца, разлила по чашкам — себе и отцу, хотя он и сказал, что не будет.
— Хочу, — сказала она наконец. — Спрошу.
— Когда?
— На днях.
— Марин, мне через две недели ложиться на обследование. Доктор сказал, операция нужна, если подтвердится. А деньги я на неё откладывал именно эти, что дал ему. Оставшиеся-то у меня есть, но не все.
Марина замерла с чашкой в руке.
— Ты мне не говорил про обследование.
— Говорю сейчас.
— Что за операция?
— Не важно пока, что за операция. — Отец отвёл глаза, и по этому жесту она поняла, что важно, и ещё как важно, просто он не хочет её пугать раньше времени. — Важно, что деньги нужны в июле, а не когда-нибудь.
***
Даша пришла из школы в тот же день ближе к вечеру, бросила рюкзак у двери и, не разуваясь толком, одной ногой в кроссовке, другой в носке, прошла на кухню.
— Мам, а дедушка почему сегодня такой смурной был? Я его во дворе видела, он с тобой не поздоровался почти.
— У него дела, Даш.
— Папа опять деньги не отдал?
Марина застыла на секунду, не ожидав такого вопроса от одиннадцатилетней дочери.
— Ты откуда знаешь про деньги?
— Дедушка бабушке Гале по телефону жаловался, а я слышала, у нас окна на кухне рядом с их балконом. — Даша стянула наконец второй кроссовок и села за стол напротив матери. — Он машину так и не купил на свои, да? На дедушкины купил?
— Даша, это взрослые дела.
— Но я же не маленькая. — В голосе дочери не было обиды, только констатация факта, и от этого Марине стало ещё тяжелее. — Папа плохой?
Марина взяла паузу, подбирая слова.
— Папа сделал плохой поступок. Это не значит, что он весь плохой человек, но поступок был плохой, да.
— Он вернёт дедушке?
— Я как раз собираюсь у него это выяснить.
— Возьми меня с собой.
— Нет, Даш, это не разговор для тебя.
— Почему? Я тоже хочу спросить, куда делись деньги на мой велосипед, который он обещал ещё в марте.
Марина не нашлась, что ответить сразу, и просто притянула дочь к себе, обняла коротко, неловко, как обнимают, когда не знают, что сказать.
***
Квартиру на Уралмаше она нашла быстро — адрес дала Настя, работавшая в той же школе, что и Ксения, только в другую смену, и знавшая всё через общих знакомых. Пятиэтажка, третий этаж, дверь без таблички, звонок заклеен скотчем.
Открыл Андрей. Похудевший, в спортивных штанах, с недельной щетиной, которая ему совсем не шла и делала старше, а не моложе, как ему, видимо, казалось.
— Марин? — Он оглянулся за спину, будто проверяя, нет ли там кого-то ещё, хотя в квартире явно было тихо. — Ты чего приехала?
— Разговор есть.
— О Даше? Что-то случилось?
— С Дашей всё в порядке. Разговор о деньгах.
Он на секунду замер, потом посторонился, впустил её в узкий коридор, заставленный чужими — Ксениными — сапогами и туфлями на низком каблуке, расставленными как попало.
— Заходи. Только у меня минут двадцать, мне на пары.
— На пары, — повторила Марина. — Ты преподаёшь у неё до сих пор?
— Это другой поток. Я же объяснял тебе ещё зимой, когда всё это началось, — она перешла ко мне на курс уже после того, как мы... как всё случилось.
— Я в курсе твоей версии событий, Андрей. Меня она не убеждает, но сейчас не об этом.
— Марина, я правда спешу.
— Отец говорит, ты должен ему семьсот тысяч.
Андрей потёр лицо ладонью, как делал всегда, когда хотел выиграть время, и Марина знала этот жест наизусть за двенадцать лет брака.
— Я помню.
— Помнишь. И что дальше?
— Дальше я верну, когда смогу.
— Когда именно?
— Марина, у меня сейчас сложный период. Съём квартиры, разводные дела, алименты скоро начнутся, Ксения ещё в аспирантуру поступает, там тоже расходы...
— На машину деньги нашлись, — сказала она тихо, не повышая голоса, хотя внутри всё кипело. — На новую куртку тоже, я вижу, вон висит на вешалке. На путёвку в Сочи, мне Настя написала, вы летали в мае, я видела фото в сторис у Ксении, пока она их не закрыла.
— Ты следишь за её сторис?
— Она не закрыла аккаунт вовремя, вот и всё. Вопрос был не об этом.
Он сел на табурет в коридоре — единственный предмет мебели, который здесь стоял, кроме тумбы под обувь, — и Марина осталась стоять, потому что садиться в этом доме не собиралась, даже если бы ей предложили.
— Я отдам, — сказал он. — Дай мне до осени.
— Ты то же самое говорил папе год назад. И восемь месяцев назад, когда дачу продали.
— Тогда были другие обстоятельства.
— Какие обстоятельства, Андрей? Ты ушёл к студентке. Взял у моего отца деньги на машину, на которой теперь возишь её на дачу к её родителям в Курганской области, мне и это известно. Отцу через две недели на обследование, возможно операция, а деньги, которые он на неё откладывал, у тебя. В твоём кармане, в машине, которую ты не собираешься продавать.
Он молчал. За стеной послышались шаги — видимо, Ксения была дома, просто не выходила, и Марина слышала, как приглушённо звякнула посуда, будто кто-то нарочно гремел кастрюлей, чтобы не слышать разговор в коридоре.
— Скажи мне одно, — продолжила Марина, и голос её не дрожал, хотя внутри всё сжалось в узел. — Ты вообще собирался возвращать, или рассчитывал, что отец забудет? Что он старый, что ему неловко напоминать зятю, что он два месяца молчал, стесняясь спросить?
— Я не рассчитывал, что он забудет.
— Тогда что ты рассчитывал?
Он не ответил. Из комнаты вышла Ксения — молодая, действительно молодая, лет двадцати трёх, в футболке явно не своей, слишком большой, наверняка его, — и остановилась в дверях, увидев Марину.
— Здравствуйте, — сказала она неуверенно, кутаясь в футболку, будто это могло сделать её менее заметной.
— Здравствуй, — ответила Марина ровно, без злости, хотя внутри было что угодно, только не ровность. — Ты в курсе, что он должен моему отцу семьсот тысяч?
Ксения посмотрела на Андрея, потом снова на Марину.
— Я... нет, не в курсе деталей. Он говорил, что помогал вам с ипотекой когда-то.
— С ипотекой он помогал моему отцу, а не мне, и совсем другую сумму, и давно вернул. Речь о машине, на которой вы вдвоём ездите. Спроси у него сама, откуда деньги на неё, раз уж я тут не в курсе ваших с ним разговоров.
Ксения замолчала, переводя взгляд с одного на другую, и по её лицу было видно, что для неё это тоже новость, и не самая приятная.
— Андрей, — тихо сказала она, — ты же говорил, машину ты сам накопил.
Он не ответил и ей тоже.
Марина повернулась к выходу. У двери задержалась, взялась за ручку, но не открыла сразу.
— Отцу шестьдесят три. Эти деньги он откладывал на операцию, которая теперь, возможно, понадобится в июле. Ты знал, что у него проблемы со здоровьем?
Андрей встал с табурета.
— Марин, не надо так...
— Я не "так". Я просто говорю, зачем ему нужны были эти деньги. Может, тебе это поможет вспомнить, где взять свои.
— У меня правда нет сейчас семисот тысяч, Марина. Я бы отдал, если бы были.
— Тогда продай машину. У тебя есть актив стоимостью примерно с долг. Или ты предпочитаешь ездить на ней, пока мой отец лежит в больнице?
Она вышла, не дожидаясь ответа, и на лестнице прислонилась к перилам на секунду — только на секунду, позволила себе один вдох подольше обычного, — прежде чем спуститься вниз твёрдым шагом, мимо детских колясок, забивших весь первый этаж подъезда.
***
Дома отец сидел на её кухне и ждал, хотя она не просила его ждать, у него был свой ключ ещё с тех пор, как помогал делать ремонт после свадьбы. Он не снял плащ и на этот раз, хотя погода на улице была тёплая, майская.
— Ну?
— Обещал вернуть к осени.
— Он и год назад обещал.
— Я знаю, пап. Я сказала ему продать машину.
Виктор Петрович долго смотрел в окно, на детскую площадку во дворе, где кто-то забыл качели раскачиваться на ветру, скрип долетал даже через закрытое окно.
— Мне операция нужна не в сентябре, Марин. Мне её нужно делать в июле, если анализы подтвердят то, что врач подозревает. Тянуть нельзя, он так и сказал, прямым текстом.
Марина села напротив, впервые за весь вечер позволив себе сесть, ноги гудели после рабочего дня и поездки на Уралмаш и обратно.
— Сколько нужно?
— Триста тысяч минимум, может больше, если понадобится платная палата и хороший хирург, а не по очереди ждать полгода. У меня есть сто пятьдесят, остальное я рассчитывал взять из тех денег, что Андрею одолжил.
— Я найду, пап.
— Марин, ты одна тянешь ипотеку и Дашу. Я не буду брать у тебя, даже не думай.
— Я сказала, найду. У Нади спрошу, она обещала помочь, если что.
— У сестры своей брать не хочу, у неё своих трое.
— Пап, дай мне самой решить это.
Он посмотрел на неё внимательно, впервые за разговор — не как отец, который пришёл жаловаться на зятя, а как отец, который вдруг увидел свою дочь взрослой, самостоятельной, справляющейся без него.
— Ты как вообще? — спросил он тише. — Не про Андрея. Про тебя саму.
— Нормально, — ответила она быстро, привычно, как отвечала последние полгода на этот вопрос всем подряд.
— Марин.
— Я держусь, пап. Правда держусь.
Он кивнул, хотя не поверил до конца, и Марина знала, что не поверил, но не стала настаивать на своей версии, потому что и сама не была уверена, что держится по-настоящему, а не просто изображает это перед всеми, включая саму себя.
***
Сестра Надя приехала в субботу, без предупреждения, привезла банку варенья и, едва переступив порог, спросила:
— Сколько тебе надо?
— Ты откуда знаешь, что надо?
— Отец звонил. Не просил, но я по голосу поняла.
Марина усадила её на кухне, налила чай, который на этот раз всё-таки допили обе.
— Полтораста тысяч не хватает. Хотела на работе аванс попросить, ещё Андрея дожму.
— Дожмёшь? — Надя усмехнулась. — Ты его год дожимаешь, Марин, толку что?
— На этот раз он машину продавать собрался.
— Собрался или продал?
— Собрался. Сказал.
— Ну-ну. — Надя отхлебнула чай. — Я тебе дам сто тысяч, больше не наскребу сейчас, у Сашки в этом году в институт поступать, репетиторов оплачиваю. Но сто дам, и не проси возвращать раньше, чем сможешь.
— Спасибо, Надь.
— Не благодари. — Сестра посмотрела на неё пристально. — Ты сама-то как? Не про отца, не про Андрея, не про Дашу. Про тебя.
— Все сегодня меня об этом спрашивают.
— Значит, всем видно, что что-то не так.
Марина отвернулась к окну, где во дворе Даша с подружками прыгала через скакалку, и голоса их долетали приглушённо через стекло.
— Я устала, Надь. Вот и всё. Устала быть той, кто всё разруливает — с отцом, с Дашей, с работой, теперь ещё и с Андреем этим. А пожаловаться особо некому, потому что все и так видят, что мне тяжело, и я не хочу добавлять им тяжести своими соплями.
— Мне можешь. Я сестра.
— Знаю. Спасибо.
Они помолчали, и это молчание было не тяжёлым, а таким, какое бывает между людьми, которые давно друг друга знают и не нуждаются в постоянных словах.
***
В среду позвонила Галина Сергеевна, мать Андрея. Марина не сразу узнала номер — свекровь звонила редко, обычно писала в мессенджере короткие поздравления с праздниками, и звонок сам по себе насторожил.
— Марина, здравствуй. Не вовремя?
— Здравствуйте, Галина Сергеевна. Нет, ничего, слушаю.
— Мне Андрюша рассказал про машину. Про то, что продал.
— И про долг рассказал?
— Про долг тоже. — В голосе свекрови было что-то среднее между виной и защитой, и Марина уже знала по опыту двенадцати лет, в какую сторону обычно склоняется этот баланс. — Марин, ты пойми, он не со зла тянул. У него правда сложный период был.
— Галина Сергеевна, у моего отца сложный период — операция. У Андрея сложный период — новая девушка и новая квартира. Это немного разные категории сложности.
Свекровь помолчала на другом конце линии.
— Я не оправдываю его, ты не подумай. Я сама ему сказала, когда узнала: как ты мог у тестя деньги не отдавать столько времени, это же не чужой человек, это отец твоей дочери, дед твоей дочери. Я его воспитывала не так.
— Тогда зачем звоните, если не оправдывать?
— Звоню спросить, как Виктор Петрович себя чувствует после операции. Мы всё же не чужие люди, Марин, сколько лет одной семьёй были.
Марина смягчилась немного, хотя настороженность не отпустила совсем.
— Операция прошла хорошо. Восстанавливается.
— Слава богу. — Пауза. — А ты, Марин? Ты как? Даша как?
— Справляемся.
— Знаю, что справляетесь, вы сильная, всегда были сильная, я ещё когда Андрюша вас только домой привёл, сказала ему: смотри, эта девочка тебя на своих плечах вытянет, если что. Как в воду глядела, только не думала, что в таком смысле.
Марина не нашлась, что ответить на это, и Галина Сергеевна, почувствовав неловкую паузу, торопливо добавила:
— Ты передай отцу, если что нужно — лекарства, помощь какая — пусть звонит, у меня сосед по даче в этой же больнице врачом работает, если что ускорить можно.
— Спасибо, передам.
— И Марин... — свекровь замялась, — ты Дашеньке скажи, что бабушка Галя её любит, как раньше. Что бы там у вас с Андрюшей ни было, я ей всё равно бабушка.
— Даша знает, Галина Сергеевна. Она вам сама может позвонить, если захочет, я её не ограничиваю.
— Спасибо тебе. — В голосе свекрови послышалось облегчение, неожиданно искреннее. — Ты знаешь, я ему говорила ещё в феврале: одумайся, вернись, семью не бросают из-за смазливой девчонки с курса. Не послушал.
— Это уже неважно теперь, Галина Сергеевна. Дело прошлое.
— Важно, Марин. Для меня важно, чтобы ты знала: не вся семья его выбор одобряет.
Марина поблагодарила за звонок и попрощалась, а потом ещё долго сидела с телефоном в руках, не понимая до конца, стало ли ей легче от этого разговора или, наоборот, тяжелее — оттого, что даже мать Андрея признавала: сын поступил плохо, но ничего, по сути, не могла с этим сделать, кроме как звонить бывшей невестке и извиняться за него на расстоянии.
***
Отец лёг в больницу в понедельник на обследование, а через четыре дня пришли результаты — операция подтвердилась, назначили на середину июля. Марина к тому моменту собрала нужную сумму: сто от Нади, аванс на работе, о котором отцу решила не говорить, сказав только, что "нашла" деньги, и остаток из своих накоплений на новую стиральную машину, которую придётся теперь отложить.
Андрей за эти три недели не звонил, не писал, и от Насти новостей тоже не было, будто весь разговор на Уралмаше растворился в воздухе, не оставив следа.
В пятницу вечером, когда Даша уже спала, в дверь позвонили. Не три коротких, как звонил отец, — один долгий, неуверенный.
На пороге стоял Андрей. Один, без машины во дворе — Марина выглянула в окно перед тем, как открыть, машины не было, приехал, видимо, на такси или пешком с остановки.
— Можно?
— Даша спит.
— Я тихо, обещаю.
Она впустила его на кухню, но чай не поставила в этот раз, и он это заметил, судя по тому, как посмотрел на плиту.
— Я продал машину, — сказал он без предисловий, доставая из кармана сложенный конверт. — Здесь пятьсот. Остальное отдам, когда получу за квартиру, которую мы с Ксенией снимали до этого, залог должны вернуть, плюс у неё мама помогает с продажей своей однушки, там доля обещана.
Марина смотрела на конверт, не беря его в руки.
— Почему сейчас? Три недели молчал.
— Настя рассказала мне про отца. Про операцию, про то, что вам с сестрой пришлось занимать.
— Ты продал машину ради операции моего отца?
Он отвёл взгляд, разглядывая клеёнку в жёлтый цветочек, которую Марина так и не поменяла.
— Я продал машину, потому что понял, что не смогу с ней ездить и знать, на чьи деньги она куплена, пока твой отец в больнице лежит на моих же, по сути, деньгах, которые я ему должен. Ксения тоже так сказала, когда узнала про больницу от меня, она настояла даже, сказала, что не сядет больше в эту машину, если я не разберусь с долгом.
— Ксения настояла.
— Марин, я не идеальный, я знаю это лучше всех. Но я не совсем... — Он не договорил, будто не находя подходящего слова, которое не звучало бы оправданием.
Марина взяла конверт наконец, но не открыла его, положила на стол рядом с клеёнкой.
— Отец в понедельник выписывается после операции, если всё пройдёт хорошо. Хочешь, сам ему отдашь?
— Хочу.
— Тогда приходи в понедельник. Не ко мне — к нему, в больницу, если успеешь до выписки. И, Андрей, — она посмотрела ему прямо в глаза, — если не придёшь, я больше не буду для тебя ничего организовывать. Ни встреч, ни разговоров, ни объяснений перед Дашей, почему папа опять не приехал.
Он кивнул и пошёл к двери, но у порога остановился.
— Марин, я правда хотел сказать...
— Не сейчас, Андрей. — Она произнесла это без злости, просто устало, всей накопившейся за эти месяцы усталостью. — У меня дочь спит, у отца операция позади, а у тебя есть время до понедельника, чтобы решить, что ты хочешь сказать — мне или ему. Реши сначала это, а слова потом найдутся, если будет что говорить.
Он ушёл. Марина заперла дверь на оба замка, как делала теперь всегда с тех пор, как осталась одна, и вернулась на кухню. Конверт лежал на столе, толстый, с пятьюстами тысячами внутри, и она долго на него смотрела, прежде чем убрать в ящик комода, где хранила документы Даши и свои старые письма, которые давно пора было выбросить, но рука не поднималась.
***
В воскресенье вечером позвонила Настя.
— Марин, я хотела извиниться, что рассказала ему про операцию. Может, не стоило лезть.
— Стоило, Насть. Иначе он бы и дальше молчал.
— Как ты вообще, держишься?
— Держусь. — Марина посмотрела на спящую Дашу через приоткрытую дверь комнаты, на разбросанные по полу карандаши для рисования, которые дочь так и не убрала перед сном. — Знаешь, что странно? Я думала, когда получу деньги, станет легче. А стало просто... по-другому. Не легче.
— В смысле?
— В смысле, что деньги — это одно, а то, что он ушёл вот так, не попрощавшись толком ни со мной, ни с Дашей, растворился на полгода — это совсем другое. Деньги я взяла, а вот это никуда не делось.
— Ты его простишь?
Марина долго молчала, слушая, как за окном шумит редкая в этот час машина.
— Не знаю, Насть. Правда не знаю. Может, прощение вообще не про то, чтобы забыть, а про то, чтобы перестать ждать от человека того, чего он дать не может.
***
В понедельник она приехала в больницу к десяти, как договаривались с отцом заранее. Андрея в палате не было.
— Не приходил? — спросила она у отца, который уже сидел одетый, бледный после операции, но в хорошем настроении, ожидая выписки.
— Нет. — Виктор Петрович посмотрел на неё внимательно. — А должен был?
— Обещал.
Отец вздохнул, но не стал ничего говорить — только молча взял свою сумку с вещами, и Марина помогла ему подняться со стула, придерживая под локоть, как учила медсестра.
Телефон завибрировал в кармане, когда они уже выходили из палаты. Сообщение от Андрея: "Прости, не смог приехать, дела с квартирой, оформляем возврат залога. Деньги передал через Настю, она будет у подъезда через час, там ещё двести тысяч от продажи машины".
Марина остановилась в коридоре, читая сообщение дважды, потом ещё раз.
— Что там? — спросил отец.
— Деньги передаёт, — ответила она, убирая телефон. — Через Настю. Ещё двести тысяч.
— А сам почему не приехал?
— Говорит, дела с квартирой.
Отец покачал головой, но промолчал, и по его молчанию Марина поняла, что он думает то же самое, что и она: обещания Андрея всегда упирались в какое-то "но", которое находилось именно тогда, когда нужно было показаться лично, а не просто перевести деньги через третье лицо.
Они спускались по лестнице молча, отец опирался на перила крепче, чем хотел бы показать, и только у самого выхода он спросил:
— Марин, а если он и правда не приедет? Ни сегодня, ни завтра? Что тогда?
Марина толкнула тяжёлую больничную дверь, и в лицо ударил майский ветер, пахнущий тополиным пухом и мокрым асфальтом после утреннего дождя, и где-то во дворе больницы кричали воробьи, деловито деля кусок чьего-то забытого на скамейке бутерброда.
— Тогда, пап, — сказала она, не оборачиваясь, — будем разбираться дальше. Как всегда разбирались, ты да я, да Надя.
— А Даше что скажешь?
— Скажу правду. Что папа деньги отдал, а вот приехать не смог. Пусть сама решает, что с этим делать, когда подрастёт. Я за неё это решать не буду.
Они дошли до такси, вызванного заранее, и водитель, увидев, что пассажир после больницы, вышел помочь с сумкой. Марина усадила отца на заднее сиденье, села рядом, и машина тронулась в сторону дома, мимо знакомых улиц, мимо школы, где училась Даша, мимо рынка, где по субботам они с отцом когда-то покупали клубнику для варенья.
Телефон снова завибрировал. Настя писала: "Стою у подъезда, конверт у меня, жду тебя."
Марина посмотрела на сообщение, потом на отца, дремавшего с закрытыми глазами рядом, устало откинув голову на подголовник, и не знала пока, что почувствует, когда откроет этот конверт — облегчение, что долг почти закрыт, или снова ту же горечь оттого, что даже возвращая долг, Андрей ухитрился сделать это чужими руками, через Настю, а не своими. Дома их встретила Даша — прибежала в прихожую, едва услышав ключ в замке, обняла деда осторожно, будто боялась сделать больно.
— Дедуль, ты как?
— Живой, — улыбнулся Виктор Петрович, опускаясь на стул в прихожей, чтобы разуться. — Врачи говорят, ещё лет двадцать протяну, назло всем.
Даша засмеялась, но тут же посерьёзнела и посмотрела на мать.
— Мам, а папа приезжал?
Марина присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с дочерью, как делала всегда, когда разговор предстоял важный.
— Нет, не приезжал. Но деньги, которые он был должен дедушке, он вернул. Через Настю передал.
— Почему сам не привёз?
— Сказал, дела помешали.
Даша нахмурилась, подбирая слова, совсем не детские для своих одиннадцати лет.
— Это как в тот раз, когда он сказал, что дела помешали прийти на мой концерт?
— Может быть, и так, Даш. Я не знаю, что у него на самом деле за дела. Знаю только, что деньги дедушке он отдал, а это уже что-то.
— А ты сама что думаешь, мам? Ты веришь, что у него правда были дела?
Марина посмотрела на дочь долгим взглядом, взвешивая, стоит ли говорить всю правду ребёнку, и решила, что стоит, хотя бы отчасти.
— Я думаю, Даш, что взрослые иногда обещают то, что не готовы выполнить сами, лично. Проще прислать деньги через кого-то, чем прийти и посмотреть в глаза. Я не знаю, изменится ли это когда-нибудь. Может, изменится. А может, и нет.
— А ты бы хотела, чтобы изменилось?
Вопрос повис в воздухе дольше, чем Марина рассчитывала. Она поднялась с корточек, отряхнула колени, взглянула на отца, который делал вид, что занят шнурками, но явно прислушивался.
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо, Даш. А там уже как получится.
Вечером, уложив дочь и устроив отца в гостевой комнате на первую после выписки ночь, Марина снова достала конверт из ящика комода и наконец пересчитала деньги — ровно пятьсот тысяч, как и было обещано. Она отложила часть на возврат долга Наде, часть на оставшиеся расходы после операции, а остаток решила отнести в банк утром, положить на счёт, который открыла на имя Даши ещё в прошлом году и о котором Андрей даже не знал.
За окном стемнело окончательно, город затих на воскресный вечер, и только где-то во дворе лаяла соседская собака, да качели на площадке всё так же поскрипывали на ветру, будто их и правда никто и никогда не собирался забирать домой.